«…Он задумал и совершил убийство, чтобы добиться успеха, <…> чтобы стать более значительным и… глубоким человеком <…>, достойным уважения и любви образованных, ученых людей, казавшихся ему…
Полно, что ж за вилла встретилась Трапсу на его пути? Идиллическое сооружение, утопающее в цветах? Где он оказался? К кому обратил свои слова о невиновности?
«Я не причинил зло ни одному человеку. Я спас увечного человека от того, кто был сильнее… Я не взял ни одной вещи, принадлежащей другому. Никогда и ни о ком я не злословил. Я говорил правду, я исполнял правосудие…»[140]
Вот с чего начинается Высший суд. Страшный суд. Суд богов над грешником, который прибыл к ним, к богам, на «Студебеккере»… то есть, я хочу сказать – на погребальной ладье, доставляющей его в древнеегипетский (или любой другой) рай. Именно его, загробный судебный процесс, суд мертвых имитируют старички, эти «древние волшебники» (не случайно они кажутся опьяневшему Трапсу таковыми!) – или древние божества, стражи здешних мест,
Нет грешника, полагающего себя грешником. Все, что он совершает, – это же случайно, это без умысла («я не причинял зла…»). Собственно, аргументы «умершего», аргументы заблудшей (заблудившейся в горах) души излагает защитник:
«
Если в «Обещании» стохастичность, случайность, вторгаясь в детективное повествование, разрушает его единое, цельное течение, то в «Аварии» криминальная составляющая как раз и ткется из цепочки случайностей, словно нить судьбы, превращаясь в логическое и неопровергаемое в рамках логики событие: убийство. И никакая речь защитника уже не спасает. Ибо сам подсудимый с «гибельным восторгом» признает справедливость вывода. И боги… то есть, старички-пенсионеры,
Они играли, они всего лишь развлекались, никто всерьез не собирался наказывать гостя. Но гость принял игру слишком близко к сердцу. Альфредо Трапсу хватило сил завершить правосудие собственноручно, а главное, логично. Ведь Суд мертвых, в отличие от суда обычного, неотвратим: