Встречая в книге персонажа-еврея, я испытываю мгновенный, очень чувствительный укол. И, хочу я того или нет, дальнейшее чтение становится с моей стороны куда более пристрастным, чем до этого момента. Ничего не поделаешь: еврейская история вынуждает нас по сей день пытаться понять отношение окружающих народов к нам, евреям. И сколь бы ни был еврей образован и воспитан, сколь ни стремился бы он демонстрировать широту взглядов, – презрительное и негативное отношение автора к персонажам-евреям болезненно отзывается в его сознании, как если бы речь шла не о фантазии писательской, а о живом человеке, к тому же – близко знакомом или даже родственнике. Особенно болезненным чувство становится, когда речь идет о любимых писателях. Например, я искренне расстроился, читая Диккенса, из-за мошенника и вора Фейгина в «Оливере Твисте», мне обидно было читать о жестокости ростовщика Шейлока у Шекспира, – и антисемитские пассажи в «Дневнике писателя» Достоевского вызывали настоящую головную боль, которую не снимали никакие таблетки.
И, напротив, бальзамом на душу становились страницы в «Барнеби Радж» того же Диккенса, посвященные перешедшему в иудаизм идеалисту и филантропу лорду Джону Гордону, или сочувственное описание Г. Хаггардом прекрасной Маргарет и ее отца, евреев, спасавшихся от преследований испанской инквизиции. Но таких страниц и описаний было мало, очень мало – когда речь шла о классической литературе. А.К. Дойл и Г.К. Честертон, Г. Дж. Уэллс и Жюль Верн – кумиры моей юности – были заражены бациллами антисемитизма. А я любил и люблю творчество этих писателей. Но они-то, по крайней мере, говорили и писали не на одном со мной языке.
Куда болезненнее становилось это уязвленное национальное чувство, когда я переходил к русской классике, которую я любил и, как мне казалось, понимал лучше английской или американской.
И совсем уж плохо становилось мне от того, что я встречал в книгах писателя, относящегося к моим самым любимым, – в книгах Николая Васильевича Гоголя.
Конечно, пальма первенства тут у повести «Тарас Бульба».
Поначалу я был просто слегка уязвлен карикатурными образами евреев, включая фактора-шинкаря Янкеля, появляющегося в самые критические моменты, – собственно, без него не было бы никакого развития сюжета. Я был согласен с отзывом Владимира (Зеева) Жаботинского насчет живописания еврейского погрома и авторского любования этими жуткими сценами:
В самом деле, это сказано вот по поводу такой веселенькой сцены: