Отец: А разве ты ничего странного за ним не замечаешь? Что это он у нас вдруг на всех иностранных языках заговорил, отличником сделался, да еще и неутомимым работягой. Это очень на него похоже, по-твоему? Или вот вчера ко мне на работу приходил какой-то милиционер и чуть ли не в ногах валялся, просил повлиять на моего сына, чтобы не губил он его. Говорит: все верно, я был неправ, говна скушал, но у меня трое детей, больной отец и так далее. Еле успокоил. Девочки даже скорую хотели вызвать…
Мать: Ты на что намекаешь?
Отец: На что я намекаю? А ты разве не видишь, как он после этого глупого побега изменился?
Мать: Вижу. К лучшему изменился. Повзрослел очень…
Отец: Вот именно. Слишком уж он повзрослел. В одночасье. Так не бывает, Валя… Вон даже по собственной воле у стоматолога был, а ведь раньше ни посулами, ни угрозами его к нему было не загнать. От одного вида стоматологического кресла чуть ли не в обморок падал… Неужели тебе твое материнское сердце не подсказывает, что это не наш сын. Не наш Булик. Это другой человек. Нашего сына подменили…
Мать: Как ты можешь так думать! Это наш сын! Наш! Мой Вовочка! Я бы почувствовала, если бы его подменили… Да, согласна, он здорово изменился, стал взрослее, серьезнее, ответственнее…
Отец: Ответственнее? А ты знаешь, что он понаписал в том сочинении, из-за которого меня срочно в школу вызвали? Вот, я специально попросил, чтобы мне выписали. Слушай: ««Что делать?» Чернышевского написано явно не для приятных ощущений читателя. Это тяжкое идеологическое ярмо, которое иные фанатичные натуры, с восторгом на себя возлагая, тянут всю свою великомученическую жизнь. Этакие «борцы за счастье народное» – в болезненной форме своих представлений и о счастье, и о народе, и о словосочетании этих двух понятий. Известно, что Ульянов-Ленин был рьяным поклонником этого романа. Что ж, по Сеньке и шапка…». Ты понимаешь, что это значит?! И это еще не самая худшая из его штучек…
Мать: Сам говоришь, что ему нет еще шестнадцати. Ребенок еще – вот и пишет то, что думает…
Отец: Нет, он специально думает то, чего писать нельзя! Завтра же пойду к этому полковнику – тому, который нам нотации читал, когда их на поруки нам отпускали. Пойду и потребую вернуть мне моего сына!
Мать: Вова, не сходи с ума, это наш сын, наш!.. Да, согласна, ведет он себя иногда странно. Вот и спать в последнее время он стал что-то плохо. Стонет, зовет кого-то…
Отец: Кого?
Мать: Трудно разобрать. Вроде Гаю какую-то… и Лилю, вроде…
Отец: Влюбился, наверное…
Мать: Что, сразу в двух?
Отец: Я бы не удивился, если бы выяснилось, что сразу в пятерых. От этого типа, который ловко прикидывается нашим сыном, всего можно ждать…
Поскольку занавес в театре абсурда отсутствует, как класс, то об окончании акта сигнализируют сами действующие лица. Например, отворяют окно и мочатся с третьего этажа либо на пустынный палисадник, либо на головы беспечных парижан, либо, наконец, просто на асфальт опоясывающей здание пешеходной дорожки. Представить, что отец нашего главного персонажа так и поступил – невозможно. Но мы сделаем вид, будто представили и перейдем в соседнюю комнату – к следующему акту.
Мизансцена такая: древняя старуха, вся в черном, включая ночной чепчик, возлежит на кровати в окружении подушек, подушечек и подушенций. Это – бабуля, прабабушка нашего Брамфатурова. Рядом на стуле восседает ее дочка лет шестидесяти пяти, одетая в теплый цветастый халат (ибо все её пока, слава Богу, живы, и причины печалиться, кутаясь в траур, ей нет) и, вместо того чтобы вязать что-нибудь многочисленным внукам, ведет увещевательно-обвинительные речи. Это бабушка по отцовской линии. Позади них, ближе к окну пристроился на супружеском ложе зять с газетой, которую пытается читать при свете ночника, но то и дело отвлекается от этого занятия, сбиваемый с толку женской болтовней. А это – единственный дед нашего шустрого лаборанта…
Бабушка: А всё ты, ты, мама, виновата! Забила голову ребенку своими рассказами о том, как была дочерью городского головы Карса, да тем, сколько золота там осталось спрятанным в тайниках, когда убегали от турков в 18-м году. Зачем, мама, надо было приукрашивать? Ведь ты на самом деле была дочерью бургомистра Кагезвана[265], и никакого золота ни в каких тайниках вы там не прятали…
Дед: Хорош на мать нападать. Твоему сыну она то же самое в свое время рассказывала, но он что-то никуда не побежал…
Бабушка: Потому что мой Вова оказался умнее её Булика…
Дед: Тогда уж говори «её Вовы», потому что она его Буликом никогда не называет…
Бабушка: А мы – Вовой…
Дед: И правильно делаем: это ж такая путаница выйдет, что черт ногу сломит: кто о ком, кто кому и кто во что горазд…
Бабуля: Вот и довели вы его этим своим Буликом до того, что он ушел из отцовского дома. На свои хлеба, между прочим! Где это видано, чтобы в армянской не бедствующей семье пятнадцатилетние мальчики трудились с утра до ночи?!
Бабушка: Ой, брось, мама, свои стародавние штучки мерилом нам подсовывать. Девок водить ему некуда, вот он и снял квартиру…
