Бабуля: Интересно, на какие шиши? Уж не на твою ли пенсию?
Бабушка: На ресторанные. Играет он в ресторане, чаевые у людей выпрашивает. Как ты говоришь, мама, трудится с утра до вечера. Весь в деда!
Дед: Эй, женщина, прикуси язык! Я в ресторанах не играл, я в них пел. Причем для своих за свои же деньги…
Бабушка: А ты, Ашот, не притворяйся, будто не понял, о чем я говорю.
Бабуля: А он не притворяется, он просто никак в толк не может взять, почему ты его до сих пор поедом ешь за то, что он в молодости пользовался большим успехом у женщин. Стыдись, Гегуш[266], старуха ведь уже, а всё никак не успокоишься.
Бабушка: А ты, мама, вечно его защищаешь. А ему, между прочим, на всё наплевать. Нормальный дед на его месте хотя бы поинтересовался, что же такое с его старшим внуком творится? А этому – до лампочки. Главное, чтобы газеты вовремя в почтовый ящик кидали…
Дед: Гегуш, ты там часом не перегрелась в халате-то своем? Только что утверждала, что ничего особенного: девок ему некуда водить, вот он и подрабатывает в ресторане на отдельную квартиру. А теперь вдруг на́ тебе – оказывается, с ним что-то творится…
Бабушка: А то и творится, что вдруг он по-армянски как по-русски стал читать – без сучка и задоринки. А раньше помните, как мыкался? Половины букв вспомнить не мог! А еще разговор я один его подслушала по телефону…
Дед: А, ну это в твоем стиле, Гегуш: подслушать, подглядеть, порыться в чужих карманах…
Бабушка: Мужа карманы жене не чужие!
Бабуля: Позже выясните, кем его карманы тебе приходятся. Ты лучше скажи, что такого по телефону услышала?
Бабушка: Что – не знаю. Но говорил он по-французски! Я это потом точно выяснила. По-французски!
Дед: Неужели парень кому-то «мерси» сказал?
Бабуля: Погоди, Ашот, тут ты неправ. Я тоже слышала, как он по-немецки с кем-то по телефону в прихожей ругался. А я немецкий ни с каким другим не перепутаю – наслушалась пленных немцев, когда они у нас в стройуправлении работали…
Дед: Это что же получается? Он еще и «хенде хох» знает?
Бабушка: У-у, тебе лишь бы зубы поскалить. А с парнем ведь действительно что-то не так. Я думаю, что его в КГБ нам подменили. Не наш это внук!
Дед: А чей? Феликса Дзержинского?
Бабуля: Наш – не наш – карты не обманешь. Сейчас выясню. Гегуш, где моя заветная колода? Куда ты ее опять запрятала?
Гегуш на вопрос не отвечает, но, погрузив комнату в темень, лезет в заветный тайник за бабулиной особой колодой.
Между тем Карэн, младший брат Вовы-Булика, тоже времени даром не терял: бодрствовал в лоджии брата за его письменным столом, кропая первые свои стихи:
Итак, шедевр у юного поэта был почти готов, оставалось подобрать рекламируемый товар, рифмующийся со словом «никак». Много разных слов в рифму подобрал Карэн, были среди них даже нецензурные, но ни одно из них его не удовлетворило. Проблема грозилась обернуться поэтической бессонницей, которую запросто могла прервать мать, обязательно заглянувшая бы в закуток старшего сына, чтобы заботливо подоткнуть одеяло младшему, единственному оставшемуся у нее на руках. Значит следовало спешить. Пришлось сузить перечень претенденток до минимума из трех слов: «коньяк», «гамак» и «судак». Гамак пришлось отбросить сразу, поскольку автор стихов их даже в продаже никогда не видел. Коньяк в качестве рекламируемого светящейся рекламой товара тоже не подошел. Зачем его рекламировать, если куда ни зайдешь, он везде есть – хоть залейся!.. Оставался судак. В принципе Карэн знал, что это рыба такая. Вроде бы пресноводная. Но вот о ее гастрономическом статуте понятия не имел. Тянет она на рекламу или это все равно что плотву или карасей рекламировать?.. Ответ можно было найти только в Советской энциклопедии, которая находилась в родительской спальне. Все пятьдесят с лишним томов… В данном случае они для него – все равно как на луне по части досягаемости. Теперь вместо бессонницы юным поэтом грозилось овладеть уныние, которое, если верить Библии, есть смертный грех…
