– Может Вовке на квартиру звякнуть? – мелькнула вроде бы дельная мысль в голове младшего брата. Но тут же, окстясь, сгинула. Чтобы позвонить, пришлось бы тащиться в прихожую за телефоном, а там всегда кто-нибудь поджидает: если не мать («Тебе что, не спится, сынок?), то бабушка (Էս գիշերվա կեսին դու հալա քնած չ՞ես, բալես)[267] или, что хуже всех вместе взятых, – их благородие майор – в смысле, папаша самых строгих правил («Так, кому ты в такое позднее время собираешься звонить? И какая, позволь узнать, у тебя срочная информация, которая не может подождать до утра? Телефон, сынок, это не средство для общения балаболок, а аппарат для передачи нужной информации. Нужная же информация не может занимать больше двух-трех минут. Марш в кровать!»).
Поэт вздохнул в последний раз и вписал в оставленное место судака.
Вписал и услышал голоса в прихожей. Прислушался – так и есть: мать, отец, бабушка, дед, того и гляди бабуля на костылях туда же вклинится – значит, Вовка пришел. Блудный сыночек вернулся, а у нас под рукой не то что теленка, даже и курицы нет. Какая жалость! Впрочем, вспомнил ехидствующий братец, маманя сегодня вареников налепила кучу – словно предчувствовала, что ее Вовочка заявится. Вот он и завился. Видимо, на запах. Для него эти соленые вареники с творогом, политые до краев миски сметаной, есть и теленок, и ягненок, и поросенок и цыпленок вместе взятые. Гордится кулинарным сходством с Гоголем, обжора!.. Ладно, подождем, ведь все равно сюда заявится, – бардаком на своем столе возмущаться и вообще всячески намекать на мое излишнее присутствие в его законном закутке.
Вскоре из прихожей голоса переместились в кухню. Мать хлопотала у плиты, кипятя воду для вареников.
– Ты же голодный, с работы, сыночек. Сейчас своих любимым вареников поешь. Я как чувствовала, что придешь, с утра встала, налепила штук двести…
– Ну да, с работы он, из ресторана, там ведь вообще не кормят. Покушай, сынок, покушай, – вторил отец матери с невольными интонациями Меркуцио в тоне. – Իսկ դու, ցնդած մայրիկ, եթե գազի տակ պպզես ջուրը տաս րոպե շուտ կ եռա:[268]
– Инкт пепези[269]. Хоть польза от тебя какая-то будет, – огрызнулась чокнутая мамаша.
– Էտեր պակաս տղես գազի տակ պպզի:[270] – громко бормочет репликой в сторону мамашина свекровь. Однако, вспомнив о своих подозрениях, оставляет невестку в покое и принимается за внука, искусно проверяя его память по части различных происшествий, случившихся с ним в глубоком детстве. Например, а помнит ли Було-джан[271], как на него собаки напали, когда ему шесть лет было?
– Помню, бабо-джан[272], помню, – не медлит с ответом Було-джан. – Ты меня еще уговаривала тогда собственной мочи испить, чтобы страх снять. Но я, дурак, отказался от такого аппетитного угощения. Ту уж прости меня, был мал, глуп, неадекватен, полезное с вредным путал…
– Так говоришь, как будто сейчас бы выпил, – смеется дед. Бабушка украдкой делает мужу страшные глаза: мол, не мешай! Видишь, экзаменую. И продолжает экскурсию в дальние закрома Мнемозины:
– А помнишь, как тебе в Кисловодске с поленницы дрова на ногу упали?
– Помню, что они не мне на ногу упали, а Карэну. У него еще в ступне трещина образовалась, с шиной потом все лето проходил, бедняга…
– Да? – сомневается бабушка. – На Карэна упали? – И по всему видать, едва сдерживается, чтобы не метнуться сей же момент через всю квартиру в лоджию – уточнить у спящего (как все думают) Карэна насчет дров, трещины и шины.
– Ты сначала свой склероз подлечи, женщина, а потом вопросы задавай, – советует муж жене и, не дожидаясь ответа в виде отпора, обращается непосредственно к внуку, интересуясь его конкретными экономическими делами: работает ли он в ресторане на твердой ставке или подвизается на сдельной? И сколько люди добрые в среднем им в шляпу за вечер накидывают за их лязг, вой и прочие электрические безобразия? Наконец, отстегивают ли они процент директору, и какой именно?..
Отец блудного сына между тем в разговоры больше не вступал, стоял себе в сторонке, сигарету покуривал да на сына посматривал…
Но вот поспели вареники, мать щедро сдобрила их маслом, залила сметаной до краев внушительной миски, поставила перед сыном и попросила только об одном:
– Я знаю, Вовочка, ты без книжки не ешь. Только, пожалуйста, мои вареники кушай без Гитлера!
Сын взглянул на отца, загадочно улыбнулся, деловито осведомился: а с Черчиллем можно?
Мать задумалась: этот Черчилль, по правде говоря, тоже доверия не внушает, сомнительная личность. Но все-таки лучше уж с ним вареники лопать, чем с этой фашистской сволочью…
Сынок поблагодарил за разрешение, извлек откуда-то из кармана небольшую книжицу не на русском языке и углубился в поздний ужин с полезным чтением. Родня, пожелав приятного аппетита, молча покинула кухню, потому как знала: когда этот человек ест и читает, разговаривать с ним бесполезно – не ответит…
Книжка была маленькая, а вареников – тридцать пять штук, не считая варениц, но Карэн недолго протомился в ожидании брата.
