Итак, мы можем констатировать, что Александр Невский – фигура насквозь мифологичная, а его подвиги – результат патриотических завихрений в головах историков, скорей всего, екатерининской эпохи. Сталин со своими соколами лишь освежил и раздул этот образ…
Теперь, дамы и господа, думаю, самое время перейти к следующей набившей оскомину мифологеме. Я имею в виду Куликовскую битву…»
– Уф! – издал пятый горловой звук долгожданного удовлетворения. – Уже близко! Через пару веков до Смутного времени доберемся, а там и до Второй мировой рукой подать…
Шестой, пропустив шпильку мимо ушей, не стал останавливаться:
«Недоумение вызывает следующее: почему Дмитрий Донской бился за «независимость» Руси не с Тохтамышем, а с темником Мамаем? И почему победившая «проклятых татар» Русь еще сто лет исправно платила дань побежденным?.. Это как если бы Наполеон, разгромив в пух и прах при Аустерлице русско-австрийские войска, наложил бы сам на себя миллионную контрибуцию в пользу Австрийской империи. Разве не бред? Бред! Причем не какой-нибудь, а сущий…
Сначала несколько слов о Мамае. По окончании ордынских усобиц ханом Золотой Орды сделался Тохтамыш. Мамай же был темником и наместником хана в Крыму и причерноморских степях. Он самовольно узурпировал власть, воспользовавшись неразберихой в Сарае, и отложился, провозгласив себя крымским ханом. Таким образом Дмитрий Иванович Донской столкнулся на Куликовом поле с сепаратистом. Причем Мамай не мог претендовать на золотоордынский престол, поскольку не был не только чингизидом, но даже монголом. Мамай был половцем, христианином, причем, судя по всему, католиком…
Кстати, Дмитрий Донской по монгольским меркам был таким же темником, что и Мамай, но только правил и собирал дань в северной области завоеванных земель…»
– Ставлю четверть моего заработка против половины твоего, что Дмитрий Донской ничем не лучше Александра Невского окажется, – шепнул второй первому.
– Теперь, после того как выяснилось, что Донской с Мамаем были коллегами, это и ежу ясно, – не принял ставки первый. – Раньше надо было предлагать и не мне, а третьему (имярек). Он никогда не интересуется тем, что пишет…
– Эй! Что там за шум? – оторвался на секунду от листков шестой. – Прекратить немедленно! Записываем дальше: «Вопреки официозу, на призыв Дмитрия не откликнулся ни один владетельный князь, включая его тестя Дмитрия Константиновича Нижегородского. Те же князья, которых перечисляет летопись как откликнувшихся на призыв Донского, были все как на подбор его вассалами, то есть князьями удельными»…
– Теперь и третий не пойдет с тобой на спор, – сообщил шепотом первый второму. – Вон как уши навострил, даже строчить перестал…
Второй обернулся с надеждой к пятому, сидевшему у него за спиной, но тут же принял прежнее положение. Довольная физиономия пятого излучала столько сарказма, что предлагать ему пари было бессмысленно…
Примерно такое же количество сарказма попытался изобразить на своем продубленном офицерском лице подполковник Крапов в ответ на предложение трудовика Арвестяна попроситься поприсутствовать на завтрашнем экспериментальном уроке.
– Может, объяснишь, какого хрена я там потерял, а Самсон?
Самсон не стал спешить с ответом. Подозвал официантку, велел принести еще водки, пива и минеральной воды, заметил в зале какого-то знакомца, помахал ему рукой, достал из пачки сигарету, чиркнул спичкой. Неудачно. Чиркнул второй, прикурил, затянулся, выдохнул, задумчиво уставился на пламя догорающей спички в своей руке.
– Тебе нужно, ты и просись присутствовать, – не выдержал паузы Крапов. – Да тебе и проситься не надо, ты же парторг – значит, имеешь право!..
Военрук и трудовик сидели часов с семи вечера в лучшем ресторане Черемушек, носившем гордое имя эпического героя Давида Сосунского. Подполковник, кажется, начал догадываться, с какой стати вдруг расщедрился Самсон, пригласив его сюда по телефону. Сперва он наивно думал, что трудовику просто захотелось выпить да было не с кем, вот он и позвал его, как ближе всех от ресторана живущего приятеля…
Самсон молча разлил по рюмкам то, что осталось во второй бутылке, чокнулся с военруком, выпил, затянулся и, наконец, отверз уста свои для обстоятельного ответа. Приводить его дословно мы не будем – ну его, этот труднопроизносимый и еще труднее изобразимый армянский акцент! Обойдемся пересказом. В пересказе всё выглядело логично и по делу.
Во-первых, ему, Самсону, нельзя проситься, потому что нет уважительной причины. Что это, скажут, вдруг в Самсоне Меграбовиче такой интерес к исторической науке проклюнулся. Неспроста, подумают. И правильно подумают, не дураки ведь совсем… А вот военруку Крапову, как ветерану Великой Отечественной войны, очень даже интересно поприсутствовать. Окопную-то правду он знает, а вот со стратегической имеются пробелы…
