– Господин Ланглуа, Матиас на какое-то время останется у своей матери.
Ее муж засовывает руки в карманы брюк. Он так делает в тех случаях, когда надо сохранять спокойствие. Раздается жужжание, и дверь открывается. Это полицейский, он спустился и тоже говорит: «Господин Ланглуа, господин Ланглуа» – как будто имя должно произвести какое-то действие, что-то изменить.
– Я приехал за сыном, – говорит ее муж. – Я беспокоился, потому что не знал, где он.
Начинается торг. На улице темнеет. Образуется треугольник: мужчина-полицейский загораживает вход в дом, его коллега стоит сбоку и он, ее муж. Сама Сандрина держится в стороне, она не хочет превращать треугольник в квадрат, ей тут не место. Была бы такая возможность, она бы ушла, но ее муж нуждается в ней – это он решил, что она должна быть рядом.
«Добрый полицейский» и «злая полицейская» – их роли очевидны, думает Сандрина. Добрый полицейский говорит спокойным тоном, а злючка стоит с гордо поднятым подбородком, всем своим видом говоря: «Что, не нравится? Обосрался, увидев, что я у тебя за спиной?» С самого начала эти двое играли с ними в кошки-мышки, тем самым запуская цепную реакцию. Они высекают искру, подносят спичку к пороху. И этим вечером игра продолжается.
Добрый полицейский говорит:
– Господин Ланглуа, госпожа Маркес имеет такое же, как и вы, право жить со своим сыном. Да, мальчик жил в вашем доме, но до обсуждения вашего вопроса в суде и ввиду возобновления расследования по делу об исчезновении вашей супруги Маркесы полагают, что будет лучше, если ребенок останется у них.
Гневная венка, кулаки в карманах, но голос звучит ровно, когда он отвечает:
– Это похоже на похищение, и, что возмутительно, полиция поощряет такое поведение.
Он говорит также, что для ребенка плохо, когда его резко отрывают от дома, произносит очень много разумных, хорошо продуманных фраз, но сучка-полицейская в ответ ухмыляется, и его кулаки все глубже и глубже уходят в карманы.
Замолчав, он пятится, спускается с крыльца, делает вид, что отступает. Минует Сандрину, выходит на проезжую часть, задирает голову. И, глядя на окна, кричит хриплым голосом, зовет сына. Раз. Другой. И потом без остановки, как перед этим звонил в домофон.
Полицейский тоже спускается, его коллега идет следом, треугольник восстанавливается; карусель заводится снова. Полицейский говорит: «Господин Ланглуа, господин Ланглуа…», а полицейская смотрит на мужа Сандрины с издевкой.
Сандрина не знает, как быть, стоять в стороне или вмешаться. Нет, вмешаться невозможно. Она делает несколько шагов к машине, говоря себе, что в любом случае он должен уехать отсюда, а она подождет у машины. Ее маленькую двухдверку они оставили у дома – поехали к Маркесам на его большой и шикарной машине. С этой машины он пылинки сдувает и хочет, чтобы свою она продала. Говорит, что ее машина слишком мала, что это тачка для бедноты, что она небезопасна. В последний раз, когда об этом зашел разговор, Сандрина сказала: «Но она же нужна мне, чтобы ездить на работу»; и он рассмеялся. Он уверен, что в конце концов она уволится, потому что ничто ее там не держит. Коллеги ее недолюбливают и наверняка говорят гадости у нее за спиной о ее замкнутости и тупости; начальникам плевать, есть она или нет, – он знал это с самого начала, а она упрямится и не хочет понять очевидного. «В тот первый день, когда ты не пошла на работу, кто-нибудь побеспокоился о тебе? Проверил, заболела ты или прогуляла? Нет, ты же прекрасно знаешь, никто о тебе и не вспомнил». Он прав, он всегда прав; и каждый день Сандрина спрашивает себя, где она черпает силы, чтобы говорить ему «нет», отчего она отказывается оставить работу, продать машину и что в ней, слабовольной и податливой, придает ей смелости противоречить своему мужу.
Он снова кричит. Ни одного движения за занавесками на третьем этаже. Зажигается свет в других окнах, чужие занавески отодвигаются, любопытные головы высовываются наружу, и только квартира Маркесов не подает признаков жизни.
Имя Матиаса отражается от стен, а голос его отца хрипит все сильнее – он похож на звериный рык, заставляет дрожать стекла и что-то внутри у Сандрины, между ребер.
Полицейская говорит:
– Ну все, достал. – И подходит к нему: – Хватит орать, эй, ты, слышишь?
Сандрина рефлекторно прикрывает руками живот – нельзя ему «тыкать», нельзя грубить.
Он вынимает руки из карманов. Полицейская видит кулаки, и лицо ее озаряется радостью, как будто она давно уже ждала этого момента.
– Давай, вперед. Доставь себе удовольствие, попробуй тронь меня, ударь. Ну же, ударь. Тебе же хочется, да? Руки чешутся? Но я тебе не жена, психопат, поднимешь на меня руку, и тебе конец.
Полицейский приближается, он перестал твердить «господин Ланглуа, господин Ланглуа», и господин Ланглуа шипит:
– Не надо мне угрожать.
