У меня было ощущение, что эти слова изрекал сам демиург, и от чувства его присутствия засосало под ложечкой – я даже осмотрелась, но декорации сохранились прежние. Ян расслабился: богу вновь указывали на разрыв происхождения и профессии, чем наш Белый Вейнит скорее гордился. Он подвергался такой же травле, как и все собравшиеся, когда родительский обет, призванный открыть в ребенке сверхспособности, перетек в наказание молчанием.
– И целовать консультантов, – выпалила пухленькая девочка, и соседка пнула ее в бок, спрятав за ладонью смешок. Я закашлялась.
– Звучит как офигенный план на остаток отведенного времени, – отозвался Ян; мне не понравилась его формулировка, перед глазами моментально вспыхнули образы окровавленной стрелы и его сизых глаз, я мотнула головой, попытавшись избавиться от травмирующих воспоминаний. – Только целовать я буду
– Совет да любовь, – беззлобно посмеялась Хранительница, пока я бледным призраком парила над полом, пытаясь найти точку опоры. – И все же, – девушка постучала указкой по меловой доске, – то, что я здесь и ты здесь, хотя нас здесь быть не должно, как-то взаимосвязано?
– Пути Всесоздателя неисповедимы, – напарник ухмыльнулся своему каламбуру.
– Я не рассчитывала на прямой ответ, но спасибо и на том. Ну что ж, желаю успехов – и до встречи в Пролете этажей!
Жертвы травли сотрясали руками воздух: кто-то бодро, кто-то, смахивая непрошеную слезинку, высокий парень слабо вращал ладонью, когда как сирота утирался футболкой и размахивал рукой-флагом. Аня сомкнула в кулаках указку, с улыбкой Будды смотря на то, как Ян обнимает меня за плечо и хвастается вернувшимися знаками.
– Могу задать последний вопрос? – спросила я.
Хранитель кивнула.
– Ты перевелась или покончила с собой?
Аня улыбнулась неопределенно: на ее лице, по-взрослому подчеркнутом, застыла печать тоски, а тело задрожало от подземного океана слез. Но она держалась и никогда не проигрывала – и надежда на счастливый финал для этой девочки сохранилась во мне, как путеводная звезда. Чтобы я вставала даже тогда, когда нет сил, и продолжала бег, даже если он на месте. Стоицизм моей смелой одноклассницы вдохновлял двигаться вперед.
Полная девочка подняла руку:
– Ань, а можно я ему расскажу?
Хранительница с улыбкой кивнула. Пожав руки соседки, румяная от смущения школьница подбежала к напарнику, и тот склонился, чтобы она смогла нашептать заветный рецепт Сердца Этажа. Часть Консьержа Второго этажа взяла в свои пухлые ладошки его пальцы и коснулась пустой фаланги, на которой возник символ циферблата часов, вместо цифр которого сияли микроскопические закорючки. За это девочка получила целомудренный поцелуй в щечку и благодарность, от чего залилась краской и вернулась за парту, чтобы хихикать с подругой.
– И-го-лоч-ка, – шепнул Ян, наклоняясь над ухом, – сейчас придется несладко, держись крепче на виражах.
Мгновение спустя я перестала чувствовать прохладу подвального помещения – и вообще что-либо. Пространство кривилось и рассыпалось, смазались лица ребят, как и воспоминания о них, а вместе с ними и Время. Я знала, что мне надо дышать, и сосредоточилась только на вдыхаемом и выдыхаемом воздухе. На сотом вдохе я ощутила твердую почву под ногами, и ветер, что касался щек.
– Вот мы и вернулись. – Руки придерживали меня, позволяя медленно открыть глаза и прийти в себя. – Рубильник – машина времени. Шутка демиурга…
Голова трещала, но в какой-то момент все перестало кружиться, и я медленно открыла глаза. Мы стояли все в том же коридоре, где Гриша напирал на меня; увидев это место, я криво ухмыльнулась, сдерживая бурю эмоций – мне было стыдно, больно, но ощущение рук напарника на себе вызывало тяжесть внизу живота. Я резко тряхнула головой, чтобы сбросить наваждение: абсолютно уверена, что испытывать последнее – неправильно и попросту дико. Но Ян защищал меня и нежно держал, преследуя, как мне казалось, одну лишь цель – защитить и подарить опору тогда, когда я была абсолютно сломлена виной за свои бездействие и безразличие. Восстановив дыхание и бережно сняв руки с талии, я сказала:
– Мы можем здесь остаться ненадолго? Я, кажется, кое-что не успела узнать.
– Кстати об этом. Этаж разрушается, как ты знаешь. Но фора у нас есть. – Синева полыхнула и исчезла в лазури, пока мой напарник болтал пальцами перед глазами. – Намек уловила?
– Да, я бы хотела… – голос подвел, и я мысленно прокляла себя за слабость. – Можно ли отмотать время на январь две тысячи четвертого? В эпизоды с мамой.
– Здесь – можно все.
Я зачарованно следила за его пальцами, на которых вспыхнул символ времени, – и вскоре пространство потеряло очертания. Закрыв глаза, ждала перемещения. Когда сердце перестало скакать от межпространственного прыжка, открыла глаза и сразу узнала тот день – день гнева и попытки Олежи застрелить меня за чертой города. Вокруг все дышало предсмертным спокойствием, будто обреченным на известный исход. Не теряя времени, я направилась к кабинету географии и отворила дверь, оставив щелочку.