Они были почти раздеты, Л без рубашки, с большими пятнами краски на груди, Бретт в трусах и майке на бретельках, волосы убраны под платок. Л яростным жестом вытер тыльную сторону руки о нос и оставил на лице длинную полосу краски. Бретт показала на нее пальцем и согнулась от смеха. Они взяли из сарая маленькую стремянку, чтобы дотянуться до верхней части стен, которые были уже наполовину покрыты растущим водоворотом кричащих цветов и форм. Я остановилась, прикованная к земле, не в состоянии не видеть того, что открывалось мне через стекло. Я видела очертания деревьев, растений и цветов: деревья с большими извилистыми, как кишки, корнями, мясистые непристойные цветы с большими розовыми тычинками, похожими на фаллосы; странных животных, птиц и зверей неземного облика и расцветок; а посередине были две фигуры, мужская и женская: они стояли за деревом с жуткими красными плодами, похожими на бесчисленные открытые рты, а ствол обвивал большой толстый змей. Это был Эдем, Джефферс, только его адская версия! Подойдя ближе к окну, я услышала резкую музыку и сквозь нее их голоса, которые казались ревом, писком и взрывами пронзительного смеха. Они бегали по комнате, будто охваченные дьявольской энергией, брызгая краской и размазывая по стенам. Они работали над фигурой Евы, и я услышала, как Л сказал:
– Давай нарисуем этой кастрирующей сучке усы!
Бретт завизжала от смеха.
– Причина всех бед, – сказал он, проводя над верхней губой толстые черные штрихи.
– И давай добавим ей кругленький живот! – вскрикнула Бретт. – Жирный живот, как у женщин средних лет! В остальном она худая, но живот эту сучку выдает.
– Большие густые усы, – сказал Л. – Так, чтобы мы знали, кто тут главный. Мы же знаем, правда? Да?
И они оба истошно заржали, а я стояла под окном в свадебном платье, наступала ночь, и я дрожала, дрожала от макушки до пят. Они говорили обо мне, они рисовали меня, Ева – это я! Мое сознание погрузилось в страшную темноту, так что на какое-то время я не могла видеть, думать или двигаться. А потом мне в голову пришла мысль – нужно вернуться к Тони. Я повернулась, побежала обратно по тропинке между деревьями и, приближаясь к дому, увидела на подъездной дорожке два красных огня. Они светились минуту-другую, а затем под шум мотора начали удаляться. Я поняла, что это наш фургон и что там Тони, что он уезжает! Я выбежала на дорогу и стала звать его по имени, но огни исчезли за поворотом, и я поняла, что он оставил меня и уехал, и не знала, вернется ли снова.
Символично, что хорошая погода закончилась на следующий день, на смену ей пришел дождь, и я сидела и смотрела из окна на льющуюся с неба воду, не шевелясь и не говоря ни слова. В какой-то момент я услышала шум машины перед домом и бросилась на улицу, думая, что вернулся Тони, но это был один из его товарищей, который приехал сказать, что Тони попросил его одолжить мне машину, так как сам уехал на фургоне. Уехал! Я вернулась в дом и снова села перед окном. Так грустно было смотреть на дождь после всех этих теплых и солнечных дней. Я думала о поливочной системе Тони, о том, как он день за днем следил за тем, чтобы растения жили, пока мы наслаждались хорошей погодой, и, когда я вновь осознала, какой Тони хороший и ответственный и какие мы все легкомысленные и эгоистичные, я начала рыдать. Иногда ко мне приходила Джастина, садилась рядом и тоже смотрела из окна на дождь, и я видела, что она скучает по Тони почти так же, как и я. Она спросила, знаю ли я, когда он вернется, и я сказала, что не знаю. Когда стемнело, я пошла наверх, легла на нашу кровать и попыталась поговорить с Тони. Я полностью сосредоточилась на том, чтобы поговорить с ним сердцем, и надеялась, что он услышит меня, где бы он ни был.
На следующий день пришли еще двое мужчин, чтобы выполнить уличную работу Тони и переделать другие дела на участке. Я держалась очень тихо и спокойно, разговаривала с Тони сердцем, как делала всю ночь. Я ни минуту не сомневалась в его преданности или в причинах, по которым он ушел, – я сомневалась только в себе и в возможности убедить его, что я до сих пор тот же человек, каким он меня знает. Дело в том, Джефферс, что двум таким разным людям, как Тони и я, необходим едва ли не перевод, и во времена кризиса в этом переводе многое может легко утратиться. Как мы можем быть уверены, что понимаем друг друга? Как можем знать, что оба видим одно и то же и реагируем на одно и то же? Второе место – только один пример наших попыток учесть эти различия, потому что мы оба понимали, что в таком браке, как наш, один источник не может всегда питать обоих. Такое положение дел давало нам свободу, но порождало и сожаление, которое возникало, когда ты начинал подозревать, что это ограничивает ваши отношения.
