Приближалось лето — афганское лето. Уже сейчас, в апреле, на улице было около тридцати, а через полтора месяца перевалит за пятьдесят и на пять месяцев кряду кругом будет жар и пекло. Все живое будет искать воды и тени, а на территории братского Афганистана нет ни одного завода по изготовлению бытовых кондиционеров. И не будут бедные мирные дехкане иметь укрытия от жары и прохладных мест для отдыха и наш с Вовкой интернациональный долг — спасти несчастных обезьян от тепловых ударов. И нечего думать как спихнуть этот кондёр — с руками оторвут его у нас в любом дукане, на радость басмСте и с прибылью для нас. Тысяч десять дадут за него, не меньше. А рабочий он или не рабочий — никого не должно колыхать. Афганцам не из чего выбирать. Нерабочий кондёр можно починить, наконец. А починив, на зависть соседям наслаждаться прохладой посреди летней жары.
— Ночью будем брать кассу, — предупредил я Рыжего.
Тот кивнул в ответ, соглашаясь с тем, что кассу лучше брать ночью, а не средь бела дня на виду у всего полка.
Ровно в полночь разбуженные своими дежурными, мы встретились возле клуба как два злоумышленника, замыслившие таинственное преступление. Ночь была — как раз для воровства. Фонарь с плаца еще кое-как неверным светом освещал фасад клуба, но если зайти за угол, то тут уже была полная темнота. В летнем кинотеатре мы обошли квадрат света, который падал на ряды лавок из окна совспецов. Судя по громким и невнятным голосам, слышным через открытую форточку, в комнате шла гульба.
Совспецы жили в ближнем к кинотеатру модуле, в том самом, в котором жили офицеры управления полка и его верхушка — Дружинин, Сафронов, Плехов. Если бы любой из них застукал нас сейчас, после отбоя, возле своего модуля даже налегке и без кондёра, то за нарушение распорядка дня влепил бы нам суток пять полковой гауптвахты. Поэтому, мы старались просочиться к вагончику незаметней ужей и пугливей белок.
— А если денщик проснется? — одними губами продышал мне на ухо Вовка, когда я протянул руку к замку.
— Эк ты спохватился, — так же одним дыханием ответил я почти беззвучно, — Не ссы, мне в трибунал еще рано. На губе он. Его в бабской комнате на чекистке поймали. Я пока дневалил сегодня, сам слышал как Марчук ему приговор выносил. Отсидит семь суток на губе и пойдет к себе в роту — в горах умирать.
Тут поднялся неуместный грохот, потому что в темноте я таки смел ломы и лопаты и они с веселым перестуком повалились на пол. Даже в темноте я увидел как побелел Рыжий — считай, я сам подал сигнал конвою трибунала. Мы скоренько выволокли трофейный кондиционер на улицу и я не стал возиться с замком, ногой закрыв за собой дверь. Перед нами было два пути в палаточный городок — обогнуть офицерские модуля справа, где нас мог увидеть часовой третьего поста, или обогнуть их слева, через квадрат света из окошка совспецов. Решив, что живой свидетель нам ни к чему, а спецы увлечены пьянкой и своими разговорами, мы двинули налево. Кондер, падла, оказался тяжелым и мы несли его отпыхивась. Внезапно, голоса в комнате совспецов сделались глуше и почти сразу же послышался шум отодвигаемых стульев и топот ног — спецы спешно покидали свою комнату.
"Застукали!", — просвистело в мозгу, — "Кто-то из них выходил по нужде и нас забдил".
Мы прижались к темной стене модуля и уложили кондер возле ног. Рыжий скинул с себя хэбэшку и прикрыл ей белый ящик, чтоб тот не отсвечивал в темноте. Шаги нескольких человек притопали на крыльцо модуля, которого нам было не видно из-за угла. С минуту между ними шел какой-то негромкий разговор, пока пьяный голос не воскликнул:
— Да что с ним базарить, мужики? Бей его!
Послышались звуки махаловки, которые стали удаляться в сторону офицерской столовой. Мы с Рыжим осторожно выглянули из-за модуля, чтобы посмотреть как дерутся гражданские и решить: стоит ли нам нести украденный товар мимо них, занятых делом, или лучше немного обождать?
Возле темной стены офицерской столовой пятеро взрослых дядек в гражданской одежде прижали к стене и били одного. Этот один, пока вольняги замахивались по-колхозному, успевал короткими прямыми ударами начислить в морду каждому из пятерых и сдаваться не собирался. Во всяком случае, дядьки уже запыхались его бить и начинали тяжело дышать, а одинокий боец легко и пружинисто попрыгивал возле стенки, отвечая на удары и с дыхания не сбился. Мы не видели его лица, но смогли рассмотреть что он бьется с голым торсом, а из одежды на нем только брюки-хэбэ и армейские ботинки.
"Армеец!".
Какие-то тридцатипятилетние
Ремни с Рыжим мы скинули одновременно и без команды. Несильный удар правой рукой вдоль ремня — и полоска кожи обвилась вокруг запястья, намертво фиксируя ремень в руке и превращая пряжку в кистень.
— Наших бью-у-ут!!! — заорал Вовка и кинулся в атаку.
— К бо-о-ою-у-у! — подхватил я, отвлекая на себя внимание гражданских и давая сигнал армейцу, что помощь близко.
