Он встал, обошел еще раз весь зал, заглядывая везде, и направился по коридору в туалет. Перед дверью в спальню лежала Дымка. Сафрон посмотрел на кошку, открыл дверь спальни и отшатнулся от неожиданности. С противоположной стены над кроватью висел «Черт» и смотрел на него. Смотрел нагло, с вызывающей улыбкой и даже весело. А справа от «Черта» висел портрет Оксаны в наряде Солохи, слева – портрет Василины. Великолепный портрет, потрясающий – с печальными, полными слез глазами. Сафрон перевел взгляд на «Черта», тот будто бы смотрел еще веселее и самодовольно дышал на него своей наглостью. И Сафрон понял, что Василина рассказала ему не все о своих встречах с Иваном. Он вышел из спальни и медленно ушел обратно за стол. Уселся растерянно и опустил голову. Так он просидел примерно с час. Потом поднялся и пошел в загашник. Поднял там с пола старый, ненужный холст, взял бутылку растворителя для красок и направился в спальню. Когда он снова открыл дверь и посмотрел на «Черта», тот глядел уже без улыбки, как-то нетерпимо, зло, с ненавистью. Сафрон разложил холст на кровати, встал на него и снял портрет «Черта» со стены. Бросил его на холст, спустился и, завернув картину, вышел с ней из спальни. Положив бутылку растворителя в карман, подошел к плите, взял спички и отправился на улицу. У мусорного контейнера нашел два булыгана, положил на них картину, вылил весь растворитель на нее и запалил. Через пять минут к нему подошел участковый, тот самый, который сопровождал комиссию из домоуправления, когда Иван расписал доминошный стол под хохлому, и проговорил:
– Не положено, гражданин – нарушаете. Открытый источник огня вблизи жилого фонда приводит к пожару.
– Это постельное белье смертельно больного со страшным вирусным заболеванием, способным привести к эпидемии, – не глядя на участкового, произнес Сафрон.
– Эпидемстанция, что ли? Тогда другое дело. У вас своя служба, у нас своя, – сказал участковый и закурил.
Они стояли и смотрели на огонь. Вдруг Сафрону показалось, что запахло серой.
– Серой запахло, – проговорил участковый.
И спросил: – Для дезинфекции, видно?
– Да, по-другому не бывает, – ответил Сафрон.
Взял палку, помешал золу и бросил палку в контейнер с мусором.
– Вот и все, – сказал он. – Не знаю, поможет ли человечеству такой способ справиться с этой заразой? А вам, капитан, спасибо за службу, за бдительность. И счастливо оставаться.
Сафрон пожал руку участковому и отправился обратно в мастерскую.
Ивана не нашли и через месяц, и через полгода, и через год, когда кончалось право вступления в наследство. Сафрон все это время уговаривал отца Ивана прописать кого-нибудь из братьев или сестер художника в квартиру, убеждая его резонными аргументами. Но Тимофей Иванович отверг все эти аргументы, сказав, что и Ваньке не нужна была эта квартира: «Вон у него дом какой в Усолье». И ему, старику, не надо чужого: «Ванька же не квартирами жил, а картинами. А что касаемо картин, то вы распоряжайтесь ими, Сафрон Евдокимович, по своему усмотрению. Ваня же вас любил как родного и доверял во всем. Вот и я доверяю. А будут вести какие о сыне, дайте знать».
Сафрон сдал мастерскую в Замосквореье и квартиру Ивана в Черемушках Союзу художников, а картины, Дымку и эскизы ненаписанного цикла увез к себе. Еще через год, проезжая по Москворечью в центр, Сафрон завернул к Ивановой мастерской, остановился, вышел из машины, и у него защемило сердце. Хотелось подняться по лестнице и найти там Ваню, но он не сделал этого, зная, что не найдет его там, не найдет он там и той удивительной, прекрасной, неповторимой атмосферы творчества, счастья, которую умел создавать только он, Ваня Кошурников. Не найдет там безвозвратно ушедшего, счастливого времени их жизни.