Мама тоже была превосходно сложена и смотрелась великолепно, но на фоне папы она казалась подручной мастера. Хотя на деле все было наоборот, но кто это может видеть со стороны? Мама придумывала все трюки, ставила номера, шила костюмы и вела их связку на Олимп успеха. Папу любили все, а маму побаивались за холодное отношение к окружающим, за твердость характера, за прямоту и силу духа.
У папы были две слабости: женщины и алкоголь. Ну, с первым понятно: какая дама могла пройти мимо такого Аполлона? А со вторым совершенно непонятно. Он не был пьяницей, и, как говорят, за рюмкой не тянулся. Но если ему удавалось выпить больше ста грамм, он становился неудержим, агрессивен, неукротим, он становился Александром Македонским. И вот тут его уже не побаивались, а реально боялись все. Во всех цирках Советского Союза. Он мог зацепить кого угодно, невзирая на звания, должности и титулы. Он мог драться до победного конца с двумя, тремя, четырьмя противниками, да хоть с двадцатью. А противники-то тоже не слабаки, это же цирк. Там люди далеко не слабаки. Тренированные атлеты, эквилибристы, акробаты, гимнасты. Единственным человеком, который мог остановить папу, была мама. И если случалась заваруха, визжащие цирковые актрисы бегали по этажам, гримеркам, гостиничным номерам и общагам в поисках мамы, и та мчалась его усмирять. Она смело подходила к дерущимся, расталкивала их, брала папу за руку и молча глядела на него. И папа начинал остывать, небрежно смахивая кровь от побоев. Потом, также за руку, мирно, шел домой и ложился спать. После того, как произошла трагедия, и они погибли, цирковые поговаривали меж собой, что у Княжиных накануне была какая-то ссора в гостинице, там ведь ничего ни от кого не утаишь. Может быть, эта ссора и стала причиной трагедии, кто его знает?
Все детство до школы Валентин провел в цирке. К семи годам он освоил спортивные снаряды, ходил по канату, жонглировал, стоял часами на полном шпагате. В общем, он был готов к будущей жизни циркового артиста, а про поступление в училище цирковое – да хоть на выпускной курс. Но пришла пора идти в школу, его и отдали в ту самую школу-интернат. А как по-другому? Родители ведь все время на гастролях.
Смерть родителей потрясла его и изменила. Он держался как мог, стойко. Плакал, конечно, но не на людях, переживал глубоко, но не показушно. Он как-то разом повзрослел, замкнулся в себе и перестал шалить. Так говорили между собой учителя, а ученики стали с ним более дружелюбны, а ученицы принялись оказывать ему различные знаки внимания. Один Андрей Карлович, приемный отец, остался по отношению к нему прежним. Дождется, бывало, после занятий, и предложит пойти в зоопарк или в кино: «А не хочешь, как хочешь, я и один схожу». Все его звали по имени – Валентин или Валька, как это принято у пацанов. Андрей Карлович называл его Валик. Он не стал забирать своего приемного сына Валика из интерната в первый год: «Пусть парнишка оправится, в коллективе оно легче». Но каким-то образом увлек парня химией. И парень оказался очень способным к этой, на первый взгляд, муторной науке. Его сначала увлекли опыты практические, а как стал разбираться в сути происходящего, да у него стало все получаться, Валик увлекся и теоретической частью – формулами и решением задач.
За первый год сиротства они крепко подружились, стали близкими людьми, не то что родными душами, но близкими. У них появился свой язык жестов, понимание друг друга с полуслова, взаимное уважение. Но главное – общее увлечение химией. Учителя во главе с директрисой Марией Зигмундовной даже удивлялись: как этот шлемазл Андрей Карлович подобрал ключик к мальчишке, сумел увлечь его этой дурацкой химией и стать его другом? А вот так.
Не все уборщицы в школе были язвами-то. Одна из них, вахтерша, бывшая цирковая звезда, добросердечная тетя Клаша, когда-то эквилибристка Клавдия Янтарная, жалела парня-сироту и как-то рассказала ему об очень нелегкой судьбе Андрея Карловича Рутберга. Оказывается, настоящее имя его было вовсе не Андрей, а Адольф, за что и пострадал во время войны. Рутберг был тогда начальником аптечного управления, а лекарств не хватало, война ведь. Ну, его и посадили в лагерь как врага народа, да еще и с таким именем. В лагерях он отмотал десять лет, но остался добрым человеком. А мог быть ученым с мировым именем. У Андрея Карловича ведь открытий ученых по химии целая куча, наград международных не сосчитать, а авторитет и в наших научных кругах, и в мире очень большой.
– Добрый он, а добрым больше всех и достается. Да еще бессребреник. В детдоме где-то, в Подмосковье, детей бесплатно химии учит, в институт готовит, репетиторствует бесплатно. Аспирантам в МГУ помогает диссертации защищать, а потом и докторские, и все бесплатно. А у самого одно пальтишко демисезонное на все про все. Холодно ведь, говорю ему, купили бы зимнее, с каракулевым воротником. Нет, говорит, Клавдия Афанасьевна, не холодно вовсе, телогреечка закалила. Спасибо ей, не дала замерзнуть-то, и закалила.