– О, дорогой Юрий Борисович, на этот счет вы можете не беспокоиться! – задорно ответила мама и была принята на работу с испытательным сроком, о котором все забыли через месяц. Потому что через месяц в ее библиотеку записалось столько посетителей, сколько не было со дня основания Дома культуры и самой фабрики. Вахтерши, конечно, стали косо поглядывать на молодых посетителей и постукивать Юрию Борисовичу в вежливой форме: «Ходют и ходют с утра до вечера, только грязь носют! Ни дела у них, ни работы, ни учебы». Юрий Борисович прислушался к голосу коллектива вахтеров и стал приглядываться: что там такое делает эта Неля Ивановна в своей библиотеке? Каким таким калачом заманивает туда столько народу? А моя мама ничем никого не заманивала. Да, по правде сказать, ничего и не делала для этого. Она просто была веселой, энергичной, жизнерадостной, доброй, красивой и почти безобидной девушкой. Обсуждала с посетителями и посетительницами новые книги, потому что считалось неприличным у молодежи нашего города не знать литературу – как зарубежную, так и новую отечественную. Страстно обсуждала с ними спектакли и кино, потому что неприлично культурному человеку не знать, что происходит в мире театра и кино. С интересом, по иллюстрациям пыталась разобраться в направлениях и течениях изобразительного искусства. Потому что неприлично не знать хоть что-то о живописи. И конечно, музыка! Моя мама обожала музыку – как классическую, так и современную. А от зарубежной она была просто без ума. И в этой связи в библиотеке Дома культуры «Красный факел» образовался клуб любителей зарубежной эстрады. Молодой народ приносил туда новые записи, диски, именуемые «пластами», и все это слушалось с замиранием сердца, а потом обсуждалось, переписывалось и т. д. Одним словом, молодняк тусил в модной в те времена теме. Там моя мама и познакомилась с моим папой – молодым мастером с соседнего завода тяжелого машиностроения, выпускником Политеха. Там и свадьбу небогатую сыграли, со всеми посетителями библиотеки и сотрудниками ДК. А через год родился я. Мама моя, с присущей ей энергией и юмором, сразу предложила назвать меня Толей – в честь моего папы, которого любила больше всего на свете, по ее собственным словам. Но папа засомневался:
– Как-то не очень звучит: «Анатолий Анатольевич». Давай Сережкой назовем – в честь Сергея Есенина!
Мама тут же согласилась и захлопала в ладоши. Так я стал Сергеем Анатольевичем. А папа к тому времени стал начальником цеха и был поглощен работой с раннего утра и до позднего вечера. Он вообще был человеком очень ответственным, хоть и тоже веселым. Ему дали от завода однокомнатную квартиру в пятиэтажном панельном доме, и я переехал в первый раз в своей жизни из барака в отдельную благоустроенную квартиру; правда, я этого не помню – мама рассказывала. А вот как переезжали из этой квартиры, помню хорошо. Моя мама влюбилась тогда до беспамятства в Бориса и все честно рассказала папе. Папа нахмурился и произнес:
– Но как вы будете жить, Неля? И где? Ведь у этого Бориса ничего нет, кроме комнаты в коммуналке?
– Ты не прав, Толечка. У него есть душа. Большая, благородная душа. И талант, – ответила весело и страстно моя мама.
– Какая там душа? Какой талант? Ты подумай, Неля, что ты делаешь? – произнес папа.
– Ты должен меня понять, Толенька, и простить, – проговорила растерянно мама.
– Понять тебя невозможно, Неля. Простить смогу, а вот любить по-прежнему – нет. Живите в этой квартире, а я что-нибудь придумаю, – сказал папа.
– Нет-нет-нет! – весело запротестовала моя мама. – Это нечестно: мы с Сережкой переезжаем к Боре.
Потом были несуразные сборы и переезд в Борину одиннадцатиметровую комнату в коммуналке. Боря был художником, и у него в этом же доме, в подвале, была мастерская, из которой он выходил только ночевать к себе в комнату.
Мне было очень жалко папу. Я его очень любил и гордился им. Но что я мог поделать, шестилетний парнишка? К тому же я очень любил и маму и жалел ее еще больше, чем папу, потому что она была совершенно не приспособлена к жизни, была абсолютно беспомощна перед обстоятельствами, свалившимися на ее красивую голову, и я был обязан спасать ее и защищать. Пожалуй, только мамин веселый нрав, энергичность, жизнерадостность, доброта и помогли ей в ее неустроенной жизни. Единственным благополучным местом оставалась библиотека – в ней я и провел все свое сознательное и неосознанное детство. К тому времени, как мы переехали к Боре, многие посетительницы библиотеки – страстные любительницы литературы, театра, кино, живописи и музыки – тоже нарожали детей, и библиотека стала больше походить на комнату матери и ребенка. На читательских столах постоянно кого-то пеленали: «Ух, какой у нас тут бутузик лежит, какие ножки, какие ручки, тю-тю-тю-тю!» – только и слышно было нам, детворе постарше, лежавшим на животах под этими же столами, рассматривая картинки в книгах.