Вскоре подошли парни в одинаковых синих джинсовых костюмах и в сапожках типа «казаки». Они раскованно остановились возле девушек и начали им рассказывать что-то смешное. А мне стало почему-то неловко смотреть на них, неловко за свою цветастую рубаху, завязанную узлом на животе, неловко за свои вельветовые брючки ядовито-желтого цвета и даже за фантастические, крутые ботинки на платформе. Я вдруг ощутил себя малолетним шпаненышем из ПТУ, каковым я и был на самом деле. И вдруг понял: во что бы то ни стало, чего бы мне это ни стоило, я должен купить себе синий джинсовый костюм фирмы «Левис», сапоги типа казачки на скошенных каблуках и белую майку!!! «Господи боже мой, – думаю я сейчас, – как хорошо, что эти парни вовремя сняли свои дубленки-то югославские!»
Мы отыграли отделение, и я в подавленном состоянии духа вернулся в оркестровку. Хлопнул недопитый коньяк и закурил.
– Что с тобой, Серега? Ты какой-то подавленный, что ли, – вон, даже побледнел, – спросил меня мой друг Толик.
– Ты знаешь, что это за девушка была, которая разговаривала со мной, а потом стояла перед сценой, пока мы играли? – спросил я его, не ответив на вопрос.
– Эта красотка в длинных сапогах и в коротком платье? Не знаю, – ответил Толик.
– Жаль, – проговорил я и налил себе портвешка.
Пошли играть последнее отделение. Я зачем-то надел на себя шапку Деда Мороза, которую он забыл по пьяни накануне, и двинулся за всеми, обещая себе не обращать больше внимания на таинственную незнакомку, но ее нигде не было и компании след простыл. Мне почему-то стало грустно, но легче, и мы на кураже в жестком драйве отлабали последнее отделение.
На следующий день народу пришло еще больше – примерно, как говорил директор клуба, семьсот пятьдесят человек, но ее не было. На последний наш бал пришло еще больше людей – опять же, примерно восемьсот человек, но ее опять не было. Кстати, и Тани тоже.
После выступления пришел директор Яков Михайлович, опять выкатил армянский коньяк и объявил:
– Ну что, господа лабухи? Вы молодцы! Завтра наступит день расплаты! Ха-ха-ха! Значит, все приезжают к четырнадцати часам, а ты, Бугор, к двенадцати. Посчитаемся, пока все подтянутся, и говно вопрос! – Директор посмотрел в мою сторону и ушел, даже не прикоснувшись к своему коньячку.
Я подсел к Палычу и тихо спросил:
– Юрий Палыч, может, вы Бугром будете и завтра поедете к двенадцати?
– Нет, Сергей, я Тормоз, а Бугор у нас ты – тебя народ выбрал. Так что поезжай завтра к двенадцати и разбирайся с этим шустрым жучком-паучком Яковом Михайловичем. Да поосторожней с ним, повнимательней. А лучше возьми-ка с собой своего друга Толика – он парень смышленый и лишен патологической доверчивости к людям, как ты. Вместе и посчитаетесь, – ответил мне не спеша и мягко Палыч, сидя в расслабленной позе на диване и положив свои длинные ноги на столик.
Назавтра в 11:30 мы с Толиком уже стояли у клуба «Строитель» и курили.
– А как считаться-то будем, Толяша? Я ведь не умею, – произнес я, затягиваясь «Шипкой».
– Да фигня это! – ответил мне весело Толик. – Вот слушай. Двадцать девятого декабря – триста человек. Тридцатого – четыреста. Тридцать первого – пятьсот. Первого января – семьсот. Второго – семьсот пятьдесят. Третьего – восемьсот. Итого три тысячи четыреста пятьдесят человек. Делим пополам – тысяча семьсот двадцать пять рублей. Приплюсовываем к ним десять процентов – сто семьдесят два рубля – и получаем тысяча тридцать четыре рубля. Итого: тысяча тридцать четыре рубля наши, остальные шестьсот девяносто «рыжиков» его, значит, Михалыча. – И Толик, довольнешенек, закурил новую сигарету «Прима».
– Ничего себе! Как это ты так ловко, Толян? И все в уме, что ли? – спросил я, ошарашенный такой арифметикой своего друга.
– Угу! Устно, конечно! Все в уме! – ответил мне друг и еще веселее захохотал. – Че, поверил, что ли? Эх ты, Серега! Да я всю ночь на мамкиных счетах стучал – все вычитывал да складывал. Да проценты эти дурацкие определял. А потом ответы эти на руке записал, чтоб тебя ошарашить. Ошарашил?
– Да уж, ошарашил! Я аж чуть дара речи не лишился! Ну ты даешь, Толяша! И главное – все сходится! Я ведь тоже полночи считал! – проговорил я с восхищением, и мы заржали оба.
– А на брата получается двести семь рублей. Помнишь, как Юрий Никулин спрашивал: «Каждому?» Моей мамке три месяца работать надо за эти деньжищи, а мы их подшабили за Новый год на халяву! – проговорил Толик с перерывами на смех.
– И моей маме три месяца работать надо за эти деньги, – ответил я радостно.
Мы докурили и, довольные, направились к директору. Но у Якова Михайловича была другая математика, когда мы постучали и вошли в его кабинет.
– Что такое, почему вдвоем? Я тебя одного жду, Бугор. Это дело конфиденциальное – здесь свидетели не нужны, – вместо «здрасте» бойко проговорил директор.