– Нет, Толик, я не пойду – поеду домой, отсыпаться, – ответил я, пожал руку друга и потопал вслед за Палычем со Светланой Ивановной на остановку.
Как раз подошел трамвай. Я кое-как забрался в последнюю дверь последнего вагона и увидел Палыча с подругой. Он отделял ее, стоявшую у окна, от напирающей толпы, упершись сильными руками в поручни, и по всему было видно, что этот парень никогда ее не бросит, ни при каких обстоятельствах, и никогда не даст в обиду! Я повернулся и стал смотреть в окно. Народу становилось меньше, и я услышал голос Светланы Ивановны:
– Сережа, идите к нам! Вместе веселее.
Я посмотрел на них и сказал, что мне уже скоро выходить.
– Тогда еще раз с праздником! С Новым годом! – произнесла избитые слова, но как-то очень искренне Светлана Ивановна.
– И пока, Бугор, до завтра! – раздался голос стоявшего рядом с ней Юрия Палыча – Тормоза нашего.
– Спасибо и пока! – ответил я и выскочил на остановке, думая на ходу: «Ну вот, и Палыч туда же – Бугор! Что за Бугор такой?» Я хоть все детство и пролежал на полу у мамы в библиотеке с книжками в руках и «все знал», но скрытый смысл этого слова мне, честно говоря, был неизвестен.
Осторожно открыв дверь, чтоб никого не разбудить, я вошел в квартиру. Но оказалось, что никто дома и не спит, кроме Вики. Все сидели за праздничным столом и смотрели новогодний концерт артистов советской эстрады. Я тихонько разделся, открыл кладовку и извлек оттуда сувениры, которые хотел подарить завтра всем своим. Вошел в комнату с этими сувенирами, приобретенными на пять рублей со школьной елки, и произнес: – Здравствуйте, полуночники! Вот, по поручению Деда Мороза хочу вручить вам сувениры по случаю Нового года!
И раздал их тут же. Все «святое семейство», как выражалась Нина Васильевна, оживилось и принялось благодарить посланника. Наташка, чмокнув меня в обе щеки, куда-то убежала и тут же вернулась с набором открыток-иллюстраций с картин Винсента Ван Гога с аннотациями на французском языке, которые она выпросила у отца – Бориса. Ван Гога я обожал, как и всех импрессионистов и сюрреалистов, вместе взятых. Она подарила мне эти редкие в то время и очень дорогие (в смысле духовной ценности) иллюстрации, поздравила с Новым годом и еще раз поцеловала в обе щеки.
Наша Наталка, как звала ее мать, любила и обожала абсолютно всех. Хотя и у нее был определенный ранжир. Первой в этом ранжире была мама. Наташка, когда она была дома, не отходила от нее ни на секунду и ни на шаг, все время целуя маму, поглаживая, что-то поправляя на ней. Вторым по ранжиру, как ни странно, был я. Потом Вика. Потом Байрон. Потом Нина Васильевна. Потом Фифа. Дальше ее любовь распространялась на всех соседей по подъезду, после – по дому, по району, ну и на весь наш город. Продолжать далее бессмысленно, потому как дойдем до планетарного масштаба.
Байрон достал с этажерки томик стихов Сергея Есенина – тоже большую редкость – и подарил его мне со словами:
– Это стихи твоего великого тезки. И хотя ты в стихах ничего не понимаешь пока, может быть, он и откроет тебе глаза на настоящую поэзию! На мысли и смыслы! На истину! С Новым годом, Сережа!
Потом поднялась мама и достала из кармана вязаной шерстяной кофты маленькую керамическую птичку. «Будто знала, что я приду, и ждала», – подумал я.
– Эта невзрачная серенькая птичка – соловей, Сереженька. Он поет не из-за денег, а от любви. Соловей – соловушка, Сереженька, – это голос самой любви. И для него нет ничего важнее любви. Здоровья тебе, сынок, и счастья, – проговорила мама так же, как Наташка, чмокнула меня в обе щеки и ушла на кухню варить пельмени.
– Ладно уж! Тогда и я! – произнесла Нина Васильевна, грациозно поднялась, подошла к серванту и достала оттуда новенькое кожаное портмоне. – Это тебе, Сережка, как единственному человеку из вашего «святого семейства», который кинулся познавать реальную жизнь! А в реальной жизни материальный аспект немаловажен, – проговорила Нина Васильевна Суслова и протянула мне кошелек.
Я поблагодарил всех от души и уселся уплетать пельмени, которые мама уже принесла.
Вскорости концерт мастеров советской эстрады закончился, и все разошлись. Я улегся на разобранный мамой диван и сразу уснул мертвецким сном.
На следующий день, отоспавшись как следует – на репетицию было не нужно, – мы собирались в клубе в 17:00, за два часа до бала. Я пообщался с Байроном.
– Владимир Николаевич, а что такое Бугор? – спросил я его.
– В каком смысле, Сережа? – переспросил он меня.
– Меня ребята в ансамбле Бугром зовут, а я, к своему стыду, не знаю, что это такое, – ответил я.
Байрон посмотрел на меня внимательно и ответил: