– А мне такая песня не нравится! – хрипло ответил Фикс, взял гитару и пошел на выход.
Шланг достал свою клеенку из шкафа, завернул в нее басуху и направился следом, ржа на ходу. Хряк подошел к ударной установке, взял свои барабанные палочки, положил в карман и произнес серьезно:
– Я тоже пойду с чуваками, Серега. Ты не обижайся.
– Ну и валите все на хрен! Только не забудь напомнить своим обормотам, что завтра репетиция в восемь, – проговорил я в сердцах.
Хряк улыбнулся и вышел из оркестровой.
Я опять остался один, и мне было хреново. И вдруг впервые за все эти нереальные дни я вспомнил про девушку из Ялты, вспомнил про Василину – и как-то немного полегчало. Достал бутылку армянского коньяка, приготовленную для обмывания клавишных и микрофона, и направился к директору клуба Якову Михайловичу. Тот был в кабинете. Посмотрел на меня, на коньяк и проговорил весело:
– Ну здравствуй, Сергей! Что, отрабатывать пришел? – Указал на стул и достал рюмки. Ему я рассказывать ни о чем не стал. Мы просто выпили, поговорили про отдых и поехали на трамвае по домам.
На следующий день на репетицию пришел только один Хряк, да и тот без палочек. Уселся на свой кругленький стульчик от ударной установки и заговорил:
– Не придут они, Серега, больше. И дело тут не в том, что нам предлагают поменять название группы. И не в том, что надо ложиться под твоего Олега Владимировича. Просто Фикс упертый, хоть и не такой идейный, как говорит. Он ведь отличник круглый и все понимает. Но два медведя в одной берлоге не живут! Завидует он тебе. Не клавишам твоим завидует, которыми тебя одарили, а тому, что не умеет писать такие песни, как ты. Что не может писать такие тексты и петь, как ты. И с этим ничего не поделаешь. Он собрался делать свой новый проект. Уже нашел певицу с младшего курса – всю в пирсинге, с колечками в носу, в бровях, в ушах и черт ее знает где еще. Жаль, конечно, что так получилось, но ты здесь ни при чем. Такова жизнь, старик, как говорят французы, и шерше ля фам. Ты не расстраивайся, Сергей, и иди своей дорогой. А нам учиться надо – универ заканчивать. – Хряк поднялся со стульчика, пожал мне руку и ушел.
А я снова остался один и подумал: «Да уж, у жизни не бывает репетиций, сплошной экспромт, и надо быть готовым ко всему».
Ясность осознания проблемы помогает справиться с этой проблемой. Я вдруг увидел все в реальном свете. Успокоился. Сел за клавиши и стал забивать песни на диски с памятью. Человек я, вообще-то, коллективный, но не только потому, что оркестр – дело коллективное, а по своей природе. Коллективизм наш имеет национальные корни – от климата и просторов наших великих. А у японцев простора мало – и они в большей степени индивидуалисты. Вот они и придумали для себя бесподобный клавишный инструмент Roland D-20. Тогда это был такой прорыв в музыкальной технике – как спутник в космос запустить! Этот фантастический Roland мог играть один за весь оркестр! Надо было только забить в его память партии всех инструментов и нажать кнопочку. Кнопочку нажал – и оркестр с непьющим ритмичным барабанщиком, со в меру виртуозным гитаристом, с думающим и знающим гармонию басистом играет. И никто никуда не торопится, не спешит, не халтурит, не звездит! Плюс ко всему можно добавить духовую группу инструментов и разные другие прибабахи. Вот я и увлекся аранжировками новых песен на этом чуде техники – Roland D-20. И получил совершенно неожиданный результат. Песни мои стали звучать совершенно по-другому. Мы все так или иначе, включая музыкантов, воспитаны на западной музыке. А создатели ее уже лет двадцать вовсю использовали эти прекрасные инструменты-синтезаторы у себя – это в Союзе мы узнали про них только в восьмидесятых. Но ведь песни-то до нас доходили и мы их слушали! Вот и привыкли к новому электронному звучанию под названием «саунд». И это считалось очень стильным. Так вот, мои песни стали звучать стильно, помимо моего желания, а лишь потому, что у меня каким-то чудом появился этот потрясающий инструмент – Roland D-20.
Я забил в него пятнадцать саундтреков, аранжировок на новые песни и записал на студии свой первый абсолютно сольный альбом «Преломление». Альбом нравился всем, кому бы я его ни показывал, но что с ним делать дальше, я не знал.
И тут в квартире Нины Васильевны раздался звонок из приемной Олега Владимировича Курмоярова, и девушка с приятным голосом сообщила мне, что я участвую в правительственном концерте в ГЦКЗ «Россия», который снимает Первый канал телевидения через неделю. Прибыть нам с группой в Москву лучше заранее. Я поблагодарил девушку за звонок, которому очень обрадовался, и призадумался: с кем же я поеду выступать? У меня ведь теперь нет группы! Пораскинул мозгами и решил ехать один, а там будь что будет.
Через час прибыл в клуб «Строитель» с армянским коньяком – отпрашиваться у директора Якова Михайловича. Тот выслушал меня, не глядя на коньяк, и заговорил не торопясь: