– Ага, дядя! Он ей такой же дядя, как и нам с Лилькой! Он в прошлом тоже мидовский. В подчинении у Пралиного папаши был в Москве да прокололся где-то – вот его и сослали в Среднереченск на тепленькое место, а он там и развернулся. Через него же весь импорт в Среднереченск и Среднереченскую область шел. И весь экспорт за рубеж – как сыр в масле катался и неприкасаемый был – КГБ его охранял. Все перед ним и прогибались, и пресмыкались, а он умный – просчитывает все наперед, дальновидный, психолог, и при этом такая мерзость редкостная, такая гнида изворотливая, такая блевотина, такая мразь, от которой меня и сейчас может вырвать при одном воспоминании! Он ведь нас с Лилькой за год до Прали в этот Среднереченский мединститут тоже устроил по блату! Ни одного экзамена не сдавали – и по конкурсу прошли, и поступили с первого раза! А первую же сессию и сдать не можем. Приходим к нему, ревем обе: помогите, Михаил Соломонович! А он так ласково: «Девочки, давайте-ка по порядку, расскажите о своих бедах по очереди, так сказать. Вначале ты, Наташенька, а потом уж и вы, Лилия». Поговорил со мной, расставил все точки над i, все основательно, детально, по порядочку, а потом и подытожил: согласна, не согласна? Я подумала с минуту, да и согласилась – не убудет ведь? Дома родители переживают, да и вообще, неудобно ведь вылететь с первого курса как-то! Вышла от него, а Лилька спрашивает: «Ну, чего там?» – «Иди, – говорю, – сама узнаешь». Вскоре и она вышла, согласившись на все. До Прали он с нами вначале по отдельности развлекался, а уж как Праля появилась – стал подо всех нас подкладывать, кого ему надо было закомпроматить или «отблагодарить». Рабынями мы его сексуальными стали. Правда, в институте учились на отлично, не сдав ни одного экзамена. Придем на зачет, поулыбаемся, книжки отдадим – зачет! На экзаменах – то же самое! Нас даже отличницами прозвали, и за нашей успеваемостью следил лично ректор института. С Пралей все то же самое произошло после первой сессии; правда, он ей сразу после поступления в институт снял однушку в центре – может, по просьбе отца Прали, на которого ему с высоты его положения было плевать, а скорее, все заранее знал – просчитал, мразь поганая! Праля ему понравилась не на шутку – он приставил к ней охрану, как к дочери мидовских работников, и категорически запретил ей с кем-либо встречаться. А там ты нарисовался и все нарушил. Скажи спасибо, что тебя тогда не убили Ванька с Димкой, – сейчас бы убили! Денег бы дали побольше – и убили бы, – закончила Наташа и закурила новую сигарету.
Я, совершенно ошарашенный ее рассказом, рухнул рядом с ней на диван и тоже закурил. Помолчали немного.
– А что дальше? – спросил я.
– А что дальше? Дальше она родила от тебя, а как ты в армию ушел – свалила к предкам. Устала она от своего каприза, от нищеты устала, да и вообще, скучно ей стало – вот и свалила, – затушив очередную сигарету, проговорила Наташа уже беззаботно. И добавила: – Может, выпьем, музыкант? Я вон на все случаи спиртного заказала – и вискарик, и водяра, и вино, и шампанское – Курмояров ведь оплачивает. Чего изволите, Сергей?
– Водку, Наташа, изволю, – промолвил я. Взял бутылку со стола и, глянув на нее, спросил: – А тебе что налить?
– Тоже водки – неполную, на глоток, – ответила Наташа.
Мы молча выпили, закусили, еще раз выпили, закусили. Я закурил, встал и опять подошел к окну. На улице уже стемнело, и Кремль осветился прожекторами, как на глянцевой открытке. Сверкали подсвеченные купола древних церквей с крестами, а мы молчали. И вдруг Наташа спросила, откинувшись на спинку дивана:
– Ну что, будем мстить Прале? Я готова.
– Что значит «мстить?» – удивился я и посмотрел на нее.
– Все ведь мстят за измену: мужики – с подругами изменниц, а бабы – с друзьями изменников, – ответила она с какой-то нехорошей улыбкой.
– У меня перед Пралей нет никаких обязательств. У нее своя жизнь, а у меня – своя. Она так решила и мстить тут не за что – это ее право, – ответил я, глядя в окно.
– Значит, мстить не будем. Тогда я пошла домой, – проговорила Наташа.
– Сегодня мстить не будем, иди домой. Может, как-нибудь в другой раз, – ответил я с натянутой улыбкой.
Она встала, взяла сумочку и направилась к дверям. И уже перед уходом, открыв дверь, проговорила:
– Знать правду и говорить правду – не одно и то же. И не всю я тебе правду сказала, Сергей. Это я со злости на тебя и на себя, что ты меня застукал секретарем-референтом в кавычках. А вся правда в том, что любила тебя Праля по-настоящему и, наверное, любит и сейчас. И страдает жутко от этого. Но жизненные обстоятельства часто бывают сильнее нас, женщин. Мы ведь слабее вас, мужчин, – так природа распорядилась. До свиданья и до завтра, Сережа.
Она ушла, бесшумно прикрыв за собой двери. А я остался. Сел на диван, налил водки в стакан до краев и опрокинул целиком.