Таким образом, мы нарушали все запреты этой инструкции одновременно. Жила и Игорь Матвиенко, как более опытные, тут же заверили этого товарища в штатском, что впредь ничего подобного не повторится. Тот как-то криво и подловато улыбнулся, сказал «хорошо» и отвалил. А наше общение продолжилось с новой силой.
И вот тут вышел казус! Тот же товарищ в штатском нарисовался на пороге нашей гримерки с двумя молодыми атлетами, тоже в штатском, и спросил:
– Кто у вас руководители?
И Жила почему-то сразу указал на меня, а Игорь Матвиенко – на Колю Расторгуева.
– Пройдемте с нами, товарищи руководители! – проговорил товарищ в штатском.
Мы с Колей посмотрели друг на друга, потом на всех, и двинулись за ним, а атлеты – за нами. Поднялись на пятый этаж и оказались перед кабинетом директора. Товарищ в штатском постучал в дверь, приоткрыл ее и провозгласил:
– Товарищ директор, нарушители доставлены.
– Заводите, – послышался голос из кабинета.
Так я и Коля Расторгуев, впервые выступающие в этом прославленном Государственном центральном концертном зале, познакомились с его директором – народным артистом СССР Петром Михайловичем Забалтаем, которого некоторые артисты и даже сотрудники за глаза звали Шалтай-Болтаем, что, впрочем, совершенно не соответствует этому несерьезному, легкомысленному прозвищу. Петр Михайлович был и остается очень ответственным, серьезным, собранным, умным и целеустремленным руководителем, при этом еще очень строгим.
– Вы что себе позволяете, товарищи артисты? – начал он свою тронную речь, сверкая очками, как только мы с Колей переступили порог его огромного кабинета. – В то время как вся страна борется с пьянством и разгильдяйством повсеместно, вы, работники культуры и искусства, проводники политики партии в жизнь, находящиеся на передовой линии идеологических и нравственных противостояний, своим аморальным поведением дискредитируете почетное звание артиста! Это недопустимо! Это омерзительно! Это преступно! Нарушать все инструкции в нашем – не побоюсь этого слова – храме культуры! (Впоследствии, сколько бы мы ни выпивали с Петром Михайловичем в его кабинете, я ни разу не слышал от него таких пламенных и точных эпитетов.) Как вы смеете, молодые артисты, одни из многих не менее достойных вас, допущенные на правительственный концерт со съемками Центрального телевидения? Я повторяю: как вы смеете? Уронить так низко высокое звание артиста! Садитесь вон за стол, – предложил Петр Михайлович уже буднично, – и пишите объяснительные. Иначе я отстраню вас от концерта и поставлю крест на вашей только начавшейся карьере. И уже ноги вашей точно никогда не будет в моем зале, пока я жив!
«Опа! – подумал я. – А ведь это уже угроза! Реальная угроза, а не болтовня демагога-чиновника. Что ему стоит прямо сейчас вызвать наряд милиции, оформить протокол и определить нас на пятнадцать суток за нарушение общественного порядка в режимном учреждении во время правительственного концерта? Не прост Петр Михайлович-то, и если обещает, что ноги не будет, – значит, не будет!»
Тогда я даже и представить не мог, в какую мощную обойму зарядил меня Олег Владимирович Курмояров и как это кардинально изменит всю мою жизнь вообще и артистическую в частности. Но ни прозорливый Курмояров, ни сам Петр Михайлович Забалтай, ни уж тем более я не могли даже мысли допустить, что когда-нибудь у меня будет свой офис в ГЦКЗ «Россия», а в дальнейшем – первое в России частное, официально оформленное на меня «Концертное агентство». Что студия на пятом этаже зала, в которой работал бывший звукорежиссер Леонида Утесова Александр Федорович Крылатов, будет укомплектована оборудованием, купленным мною, а сам Крылатов станет моим компаньоном на долгие годы: мы будем реставрировать с ним классику и продавать за бугор. Что я буду владеть контрольным пакетом одной из мощных рекорд-компаний России. Что у меня со товарищи будут свой музыкальный телеканал и успешный бизнес в Греции. Что у меня будет некоторый успех и популярность на эстраде, а я вдруг возьму да и брошу все это в одночасье и удалюсь в неизвестном направлении.