Мы поднялись и отправились на выход. Я вспомнил, что мне надо поменять фишки, и обратился к Лене:
– Лен, ты подожди меня у гардероба – мне надо обменять фишки на денежные знаки. Это быстро.
– Хорошо, – ответила Елена и пошла в холл, а я – в кассу. Там растолкал полученную сумму по карманам своего джинсового костюмчика и вышел в вестибюль. Елена в расстегнутом легком пальто – видимо, привезенном вместе с платьем – помахала мне рукой. Я подошел, и она произнесла негромко:
– А гулять-то не получится, Сергей – Серый Волк! И мы вовсе не на море. Здесь холодно и снег. Надо переодеваться, а очень не хочется. «Мне надоели слегка мои тертые джинсы…» – пропела грустно Елена, переиначив слегка песню Бутусова и Кормильцева «Гудбай, Америка».
– Нет причин для грусти в новогоднюю ночь, Лена. Пойдем в первый попавшийся бар и посидим там, – проговорил я тоже тихо и пропел в ответ: «А мне стали слишком малы мои тертые джинсы…»
И мы вышли на улицу – действительно, как в сказку. Снег крупными хлопьями засыпал альпийский сказочный мир, и было тепло. Перешли через дорожку к отелю и увидели справа от парадного Санта-Клауса с двумя гномиками около прилавка в игрушечном домике. Они разливали всем желающим горячий крюшон и распевали деловито и весело рождественские песенки.
– Может, попробуем, чтобы не замерзнуть? – спросил я у Елены Прекрасной. И, посмотрев на нее, снова залюбовался ею, обсыпанной искрящимися снежинками, как жемчужинками.
– А мне совсем не холодно здесь. Я в последнее время все больше подмерзаю не от холода, а от другого. К тому же крюшон горячий – обогреет, – как-то нежно проговорила Елена, наклонив голову и рассматривая маленьких гномиков в красивых костюмах (очевидно, детей продавца).
Я подошел к домику, поднял два пальца и произнес:
– Месье, плиз ту крюшон.
Месье улыбнулся в бороду и что-то ответил на своем языке. Я беспомощно посмотрел на Елену.
– Он говорит, что даже волшебный Санта не сможет найти нам сдачу с пятисот евро во всем Бад-Гастайне ночью, – перевела Елена.
– Тогда скажи ему, что сдачи не надо. Это наш подарок ему и гномикам на Новый год, – проговорил я весело.
Лена посмотрела на меня и перевела сказанное продавцу. Санта-Клаус был сильно ошарашен услышанным, но быстро справился с собой. Достал две огромные керамические кружки из-под прилавка, наполнил их до краев черпаком и вынес нам их из домика, опять что-то радостно наговаривая. Мы взяли кружки, и Лена, дослушав продавца до конца, перевела:
– Он говорит, что обожает русских, особенно балет, и желает нам счастья в Новом году. Потом, видимо, поблагодарила Санту, и он вернулся в свой сказочный домик с притихшими гномиками.
Мы отхлебнули горячего напитка, и Елена, улыбнувшись, произнесла:
– Какая вкуснотища, и запах удивительный! Ты знаешь, Серый Волк, а Санта-Клаус еще сказал, что эти кружки мы можем оставить себе на память. Правда, молодец? – помолчала и сменила тему: – Сергей, а ведь по этим улочкам, наверное, ходил великий Шуберт!
Мы стояли на улице старинного городка, пили горячий напиток, и нас засыпáл пушистый белый снег. Я посмотрел на Елену и вновь удивился ее красоте и естественности.
– Ты не замерзла, Лена? – спросил я.
– Ноги немного зябнут – я ведь в туфлях, – ответила она мягко.
– Тогда пойдем внутрь, в баре посидим, – проговорил я.
– Я не хочу в бар. Я хочу в номер, – ответила Елена. Помолчала и добавила: – В твой номер.
Я снова посмотрел на нее, мотнул головой, и мы, с кружками в руках, направились в отель.
Когда уже совсем рассвело, Елена в своем бесподобном платье, держа в руке пальто, остановилась перед дверью моего номера. Повернулась ко мне и произнесла:
– Не надо меня провожать, Сергей. И, как говорится, обойдемся без слез. Не буду также говорить, что я не такая. Хоть я и правда не такая – я на рубль дороже. А все, что здесь было, Серый Волк, – это просто каприз, вторая категория женского ума. До свидания, любимец слепого счастья!
Елена Прекрасная вышла из номера и чуть слышно прикрыла за собой дверь. Я в раздумье вернулся в гостиную, посмотрел на стол, заваленный сладостями и пустыми бутылочками из мини-бара. Взял две большие пустые кружки из-под крюшона, вынес их зачем-то на балкон, поставил на два стула, где мы сидели с Еленой в теплых халатах и в тапочках на босу ногу, закурил и проговорил вслух: «До свидания, любимец слепого счастья. Это просто каприз – вторая категория женского ума. Похоже, и мужского тоже». Докурил, опустил окурок в пепельницу и пошел спать.
Команда улетела в Москву, а я до третьего января просидел в казино, поэтому в столицу прилетел только четвертого. Приехал домой и рухнул отсыпаться. Василина с подросшим животиком на следующий день вернулась от мамы Даши, проводив Мамашулю. Я реально соскучился и был безумно рад ее увидеть, а как только увидел – вдруг почувствовал ноющее чувство вины и опять вспомнил прощальные слова Елены: «До свиданья, любимец слепого счастья».