Я вдруг оказался на танцах в клубе «Строитель», на сцене, среди пацанов из «Светофоров». Рядом – Толик в желтых вельветовых штанах, а прямо передо мной стояла Праля и улыбалась приветливо, неповторимо и загадочно. Через мгновение я был уже в Тикси, в Доме офицеров, и с капитаном Рыжим, Колей Якутом и почему-то опять с Толиком мы пили спирт-«массандру» за дембель. И тут же я оказался на берегу реки Оленёк, на метеостанции, со старой гитарой за спиной. А вот я каким-то немыслимым образом уже сижу в джинсовом костюме за столом в квартире Нины Васильевны Сусловой среди всей моей семьи и ем пельмени, а Нина Васильевна подливает мне «красненькое»… Я только пригубил его – и уже в Ялте, в «жилище» музыкантов Данилы-мастера, Степана и Дитера, играю на сейшене и пою «Бу-бу-бу». И тут же понимаю, что мы выступаем с «НЭО Профи-Бэнд» в Зеленом театре Стаса Намина на рок-фестивале и сразу после концерта бражничаем в гостинице «Россия» с Колей Расторгуевым – Килисом из «Любэ» – и его женой Валей. С Юрой Шевчуком, смешным и беззащитным без очков. С Виктором Цоем из группы «Кино» и с Игорем Тальковым мы уже поем на открытом стадионе «Шахтер» в городе Донецке на фестивале «МузЭко—90». А вот мы выступаем у Олега Курмоярова, и после представления Иосифом Кобзоном нам аплодируют Наина Ельцина с дочерьми, а Курмояров выкатывает на стол бутылку дорогого вискаря.
И вдруг я вижу себя, лежащего на нарах в тесной тюремной камере. Свернувшегося калачиком, с натянутой курткой на голове. Я вижу себя отчетливо и не могу понять: как я здесь оказался? Пытаясь разобраться, я неожиданно очутился в Греции и увидел Василину, идущую в солнечном свете по песчаному берегу с какой-то девушкой, такой же стройной и красивой. Я видел, что они удивительно похожи, и вдруг понял, что Василина идет с нашей дочкой Манюшей. Маша зачем-то быстро побежала вперед, а Василина остановилась, повернулась ко мне и крикнула: «Сергей!» Сразу все потемнело, и вместо Василины появились налитые кровью огненно-красные глаза Шалико. Они смотрели на меня в упор с необъяснимым презрением, ненавистью и злобой…
Я тут же проснулся и растерянно уселся на нарах, не понимая, где я и что со мной происходит. Рядом лежали какие-то люди. Под потолком горела лампочка – видимо, было раннее утро. И только увидев внизу парашу, я вспомнил, где я и что со мной. Сердце отчаянно колотилось от необъяснимой жути. Мне было ужасно плохо. Я кое-как сполз с нар и добрался до умывальника. Включил воду и стал с жадностью пить. Умыл лицо холодной водой, но лучше не стало. Я чувствовал, что где-то что-то произошло, и меня охватила паника. Неожиданно для себя самого я подошел к двери и стал долбить по ней кулаками с криком: «Выпустите меня отсюда! Выпустите меня! Мне надо срочно позвонить в Москву! Откройте двери!»
Первыми отреагировали сокамерники, усевшиеся на нарах и молча уставившиеся на меня. Сашка подбежал ко мне и заговорил тревожно:
– Серега, ты чего? Серега, успокойся! Сейчас охрана прибежит, таких пиздюлей тебе накидает – мало не покажется!
Я отстранил Сашку в сторону и продолжал биться в окованную дверь. Через короткое время с другой стороны дверей раздался стук, и злой голос прокричал:
– А ну, падла, заткнись и ложись спать по-хорошему! И второму, что не спит, место в карцере найдется.
Охранник, видимо, видел нас в волчок, и Сашка сразу убежал на нары.
Я в каком-то нервном припадке продолжал колотить в дверь и кричать, чтобы меня выпустили, что мне срочно надо позвонить. Прошло, наверное, минут десять-пятнадцать, прежде чем открылась дверь и два здоровых охранника вытащили меня «на коридор», попутно успокоив дубинками. Быстро и умело накинули наручники, и один сказал, будто спросил кого: «Клаустрофобия, что ли? Вперед пошел!»
Мы прошли до конца подвала и остановились возле какой-то низкой, мне до подбородка, дверцы.
– Стоять! – скомандовал конвоир. – Че молчишь? Побудил нас за час до подъема, а сейчас молчит! Клаустрофобия, что ли?
Я понял наконец, что спрашивают меня, и ответил:
– Нет. Не знаю.
– Сейчас вылечим, – проговорил незлобно конвоир и открыл низкую дверь шириной с метр.
– Руки поднял! – произнес конвоир.
Я поднял сзади себя руки в наручниках. Он их отстегнул и скомандовал:
– Заходи.
– Куда? – спросил я тревожно, не поняв, куда мне заходить.
– Туда, – огрызнулся конвоир и подтолкнул меня к дверце.
Я пригляделся и увидел за дверцей сиденье на одно место, выдолбленное в стене по силуэту сидящего человека. Развернувшись, я сел в каменное кресло. Тут же дверца захлопнулась, и загремели замки.
Меня обуял ужас. Я почувствовал себя в сидячем каменном гробу. Мне яростно захотелось орать во все горло, биться головой о каменную стену, о железную дверь, материть охранников и всех на свете. Но вместо этого стало все равно. Мне стало наплевать на себя. И свои страдания мне стали не важны. Я будто что-то стал изживать в себе этими страданиями, какую-то неведомую мне вину.