Я ее чувствовал, но не понимал: в чем она – моя вина? Может быть, в том, что я затеял эту канитель с Файкой и Петровичем в «Аэлите»? Меня ведь, правда, сильно серпануло то, что Файка завела шашни с бабой. Да еще вздумала на меня наезды устраивать, дура набитая! Нет, это здесь ни при чем. Не в этом дело.
Может быть, я не по делу влез в эту свару с Шалико? Кто я такой, чтобы с мафией воевать? Но если так получилось? Что мне оставалось делать-то? Когда они Колю Быка убили! Всю жизнь на них играть после этого, что ли?
Стоп… играть! Вот, наверное, где она прячется, вина-то моя! В игре. Вот о чем говорил Курмояров, когда называл меня прушным и предупреждал, что блазнит Он меня! Вот о чем пытался сказать Вася Шубин в Альпах! И вот о чем, значит, говорил этот зверь Шалико, рассуждая в машине о шустрой белке, которая хочет посидеть на всех ветках этого Древа Жизни, на котором есть один хозяин. Ну, кто для него там хозяин – это его дело. Но при чем здесь я? При чем здесь моя игра? Хочу – играю, не хочу – не играю. Никому от этого ни холодно, ни жарко.
Что за чушь? Просто попался я со своей игрой на глаза этой сволочи Шалико и подставил всех своих. Подставил – не то слово! Подверг смертельной опасности. Эта тварь ни перед чем не остановится, я всегда это чувствовал. Я это знал. За что он меня так ненавидит? Благо, что Василина с Машей уже в безопасности, – на Сафрона Евдокимовича можно положиться. И Байрон всю семью увез, подсобил без вопросов – спасибо ему! Мама тоже поняла серьезность положения – потому и согласилась без лишних вопросов на переезд черт-те куда. Здесь вроде все в порядке, а как вот из этой тюряги выбраться? Надо же – влип! Влип из-за характера своего.
Стоп… характер! Может, в этом вина моя и кроется? А что – характер? Вроде я уживчивый, не завистливый, терпеливый. Никого не задираю, ни на кого не наезжаю попусту. Ну, конечно, на меня полезут – сдачи дам, а так вроде незлобливый, отходчивый. По справедливости всегда хочется, как в фильме «Брат», – не в силе Бог, а в правде. И хоть я не герой никакой, а обычный музыкант, но за Колю Быка посчитаться хочется с этим выродком Шалико. Тем более сейчас, когда все мои спрятаны. Кто-то же должен отомстить за парня! Должно же быть возмездие за такие тяжкие дела! Коля ведь погиб из-за меня. Вот и в Библии говорится: око за око, зуб за зуб. Ну-ка, опять – стоп! Что-то я разошелся. Как мне совершить-то это возмездие? Я вон попробовал – и что из этого получилось? Молотком ударить не смог! Не, ерунда какая-то получается! Пожалуй, правда, надо выбираться отсюда, лететь в Москву и идти в ментуру, в ФСБ, с заявой. Пусть разбираются с этой сволочной падалью и вершат возмездие, справедливость.
На последней мысли меня будто током дернуло и аж затрясло. Какая справедливость, черт возьми?! Я сижу в тюрьме совершенно ни за что и размышляю о какой-то справедливости? Да что со мной происходит? Впервые за последнее время, со встречи с Шалико, сидя в этом каменном сидячем гробу, я будто прозрел и увидел все происходящее со мной в реальности. С моих глаз как бы свалилась пелена, и весь ужас был в том, что это была действительно реальность! А вся моя прежняя жизнь, мой прежний мир, который я видел сегодня во сне, уходил куда-то в нереальность. Он уходил в вечность, даже не оглядываясь на меня. И какая-то неведомая сила перемещала меня в другой мир, чуждый мне и ненавистный, но уже тоже реальный. Этот мир мне был совершенно не нужен, он был мне неинтересен и безразличен, но я уже в нем находился помимо своей воли и желания. «Что это такое? Как это возможно? Это же какой-то мистический сюрреализм», – думал я лихорадочно.
«На коридоре» загремели тарелки-«шлюмки» и заскрипели открывающиеся кормушки. Видимо, наступило время завтрака в тюрьме, и все пришло в движение. Еще часа через два вспомнили и обо мне. Я находился будто весь внутри себя, а не в каменном мешке. Конвоир открыл дверцу и скомандовал:
– Выходи. Мордой к стене. – Он закрыл на замок дверцу сидячего карцера и спросил: – В отстойнике личные вещи остались?
– Нет, – ответил я.
– Тогда по коридору вперед. Руки за спину, – проговорил привычно конвойный.
Мы прошли до конца коридора и поднялись по лестнице на другой этаж. Там конвоир подвел меня к какой-то каморке, сильно напоминающей солдатскую каптерку, и человек в форме, спросив у меня фамилию, имя и отчество, предложил расписаться в журнале. После этого худой парень в зэковской форме припер худой матрас с завернутой внутри подушкой, две серых простыни, наволочку, вафельное полотенце, теплое одеяло, алюминиевую тарелку, кружку, ложку и протянул все это мне со словами:
– Все после прожарки и прачечной – ни одной вошки не найдешь!
Я молча взял предложенное на руки, и конвойный скомандовал: «Вперед!»
Мы опять дошли до лестницы, поднялись на три этажа выше и вышли в коридор.