– Стоять! – скомандовал конвоир возле клетки из железной арматуры. Открыл клетку и мотнул мне головой, предлагая зайти. Я вошел в клетку и уселся на скамью вдоль стены, положив рядом матрас с остальным. Поодаль, на той же скамье, сидела еще пара человек, а третий устроился напротив них, положив на пол свой матрас. Парни о чем-то весело говорили, не обращая никакого внимания ни на конвоира, ни на меня. Через какое-то время в клетке появились еще три человека, по очереди. Потом еще. И когда загремели тарелки-«шлюмки», извещая тюрьму об обеде, клетка наша была забита людьми с матрасами и без до отказа.
Еще часа через два клетку нашу открыли охранники, один из которых, зачитав список фамилий, объявил:
– На выход с вещами.
Среди фамилий прозвучала и моя. Я взял свои пожитки и, выйдя из клетки, встал лицом к стене, как другие. Клетку закрыли, и охранники, разобрав своих подопечных, повели их по назначению. Меня мой конвоир подвел к камере номер сорок семь и приказал встать к стене лицом. Открыл дверь и скомандовал:
– Заходи.
Я зашел, и за мной снова захлопнулась массивная дверь.
На этот раз камера была больше предыдущей в разы. Метров семь-восемь в ширину, столько же – в глубину и высотой метра в два. Прямо перед входом стоял длинный стол со скамейками по сторонам, прикрученными болтами к бетонному полу. За столом высились двухэтажные нары-шконки, а за ними виднелось в решетках с жалюзи квадратное окно. На потолке болтались две лампочки на крученых проводах. Справа от входа – параша с умывальником. Слева – вешалка, увешанная шмотьем присутствующих. Я произнес, как и в отстойнике: «Привет, ребята», – и собрался положить свое имущество на скамейку передо мной. Но услышал недружественное:
– Ребята с воспитохой в детском саду ходят!
– Ну, тогда здорово, мужики, – ответил я примирительно.
– Мужики в колхозе землю пашут, – произнес тот же голос, и все заржали.
– Тогда здравствуйте, товарищи по несчастью, – проговорил я почти весело.
– Лучше нет влагалища, чем очко товарища! – провозгласил все тот же неутомимый голос, и говоривший с пренебрежительной ухмылкой выполз из-под шконок в углу и уселся на скамью за столом. Он был одет в легкий спортивный костюм с полосками и обут в домашние тапочки на босу ногу.
Мы испытующе уставились друг на друга, и я, чтобы как-то разрядить обстановку, спокойно спросил:
– Ну и как же мне вас приветствовать, разъясни неграмотному?
– Здеся братва обитает. Так и приветствуй, – ответил «спортсмен» с наглой ухмылкой. И нехотя спросил: – Тебя че, с рынка взяли такого неграмотного?
– Почему же с рынка? Меня взяли в приличном месте – в ресторане «Аэлита». А ты что, мент, что ли, – меня допрашивать здесь?
«Спортсмен» соскочил с лавки и взвился:
– За мента ответишь! Следи за базаром, фраер!
И тут из левого угла, из прохода между нарами, раздался сиплый голос:
– Не кипятись, Телега! Тащи сюда этого малого – знакомиться будем. Телега посмотрел на меня и хмуро проговорил:
– Пошли, борзый, – старший зовет.
«Спортсмен» перешагнул через скамейку и пошел в левый угол, а я за ним. Там, в проходе, на нижних шконках сидели человек пять парней разного возраста и о чем-то беседовали, не обращая на меня внимания. «Спортсмен» подошел и приземлился рядом с ними, а я остался стоять. Подо мной, в проеме нар, были видны руки, плечи и спины говоривших в синих наколках и лысые, стриженные как у меня головы, на одной из которых красовалась крупно наколотая надпись: «ПРИВЕТ ПАРИКМАХЕРУ!» Я невольно уставился на эту голову, как вдруг она поднялась и сиплый голос произнес:
– Здорово, Бугор! Вон где свидеться-то удалось! Земля и правда круглая!
Я пристально посмотрел на говорящего и будто признал в полумраке Рыжего из далекого пэтэушного прошлого.
– Рыжий? Облом? – неуверенно спросил я.
– Он самый, Бугор! Думал, что и не увидимся уже никогда. Как ты меня тогда в подвале спрятал – так ведь и не виделись, – проговорил Облом. Поднялся и, протянув мне руку, произнес: – Ну, здорово! Здорово, кореш мой старинный!
Я с радостью пожал ему руку, и мы обнялись.
– А я смотрю: ты, не ты? – заговорил с легкой улыбкой Облом. – Ну а как ты начал скалиться с Телегой, ерепениться – сразу и узнал: Бугорик это с Майского.
– А я бы тебя, наверное, и не узнал, если бы ты меня Бугром-то не назвал, – честно признался я.
– Да и немудрено, Серега, столько воды утекло! – произнес Облом и предложил присесть. Я присел и принялся разглядывать Рыжего-Облома. Я никак не мог вспомнить имя этого парня – так оно спряталось за его кликухами, будто спасалось от нелегкой судьбы, выпавшей этому человеку. А Облом, посмотрев на меня, закурил и обратился к Телеге: – Коля, сооруди хавчик, какой есть в общаке, – и, обратившись к другому сидельцу, добавил: – Кеня, заварганьте с Витьком чифирку.
– Изладим, Облом, в лучшем виде! – ответил Кеня и принялся отрывать край своей простыни.
Я удивленно посмотрел на происходящее, а Облом произнес, поясняя:
– Дрова готовит. Чифирь варить будем.