Оказывается, эта тюрьма была исторической достопримечательностью нашего Среднереченска. Возведена она была в екатерининские времена, оттого ее девять корпусов за высоким каменным забором с колючей проволокой были выстроены литерами Е-II. Находится тюрьма в сегодняшнем центре нашего города с видом на старое кладбище. Основное назначение ее – бесперебойное перемещение заключенных из центральных районов России на Урал и в Сибирь, к постоянным местам обитания – зонам. По этой причине нашу тюрьму называют еще перевалочной, или пересыльной. Но лучшее определение этому учреждению (как, наверное, и другим тюрьмам) было бы «казематы». У кого из классиков я впервые перехватил это слово – и не припомню, но в моем воображении «тюрьма» и «казематы» были вроде как одним и тем же.
Однако то, что я увидел наяву, превзошло все мои представления. Для меня это оказалось таким шоком, от которого я временно забыл и про Шалико, и про своих родных, которых примчался спасать от него, и про мерзкое свинство Файки, Петровича и «друзей»-музыкантов, и про гнилую сущность ментов-защитников. Там я впервые увидел полутораметровые стены, и все эти стены были пропитаны горем!
Горе стекает там с потолков по стенам на лестницы и на пол. Им покрыты все нары и двухъярусные шконки, лавки, столы, шлюмки, кружаки, ложки-весла.
Кисловатый запах горя ощущается во всех без исключения помещениях учреждения. После недолгого пребывания там вся одежда пропитывается этим запахом. Он исходит от застиранного постельного белья и подушек, от конвоиров и собак. Этот запах еле видимой пеленой висит везде, как тусклый свет от круглосуточно горящих лампочек электрического освещения.
Но первое, что меня повергло в шок по прибытии в тюрьму, – это то, что меня побрили наголо, «забрили лоб».
– Зачем вы это сделали? – спросил я у «парикмахера»-зэка.
– А вдруг ты вшивый какой? – ответил тот. – Нечего тут антисанитарию разводить!
Сразу после «парикмахера» меня отвели к «фотографу» – вольнонаемному, который сделал три фотографии моего лысого лица: одну – фас, и две – профиль (правый, левый), с длинным номером на уровне груди. Затем я был препровожден в «медпункт». Небритый «доктор» в застиранном халате мрачно спросил меня:
– Имя, отчество, фамилия? Число, месяц, год рождения? Место рождения? Группа крови, резус?
Я ответил на все вопросы, кроме группы крови. Он все записал в учетной карте и снова спросил:
– Группу крови и резус не знаем?
– Почему же не знаем? Знаем. «Группа крови на рукаве, мой порядковый номер на рукаве…» – ответил я.
– Песню Цоя здесь знают многие. А вот группу крови и резус почему-то не знает почти никто, – произнес безразлично «доктор».
– А я знаю и то и другое. Четвертая группа крови у меня, резус отрицательный, – ответил я также безразлично.
– Да ладно? – произнес доктор и посмотрел на меня с интересом. – Егорыч, тащи-ка шприц и возьми у него кровь на анализ. Сколько живу – ни разу не видел подследственного с такой группой крови и резусом отрицательным!
Подошел Егорыч – видимо, фельдшер вольнонаемный, – в таком же задрипанном халате, как у «доктора», и тоже плохо выбритый. Приказал мне закатать рукав. Наложил резиновый жгут и предложил поработать кулаком. Я принялся сжимать и разжимать кулак, а фельдшер достал из никелированной коробочки шприц, а также на редкость толстую и, как мне показалось, ржавую иглу. Игла была еще и кривой, и, как позже выяснилось, очень тупой. Я посмотрел на иглу, потом на фельдшера и удивленно спросил:
– Минуточку. Вы что, этим собрались у меня кровь брать? Это же стопроцентное заражение крови! А если сифилис или СПИД занесете – что тогда?
– А если по ебальнику тебе – что тогда? – равнодушно переспросил фельдшер.
– Тогда кому-то будет больно, – ответил я и грозно сверкнул глазами.
– Да что ты говоришь? Тут таких смельчаков через колено ломают! А если не ломаются, то долго не живут, – так же без эмоций проговорил фельдшер и, посмотрев куда-то поверх моей головы, мотнул своей. И тут же чьи-то крепкие руки пригвоздили меня к стулу, а жесткий кожаный ремень туго стянул мое горло. Фельдшер без лишней суеты проткнул мне вену и наполнил шприц моей кровью. Доктор, сидевший рядом со спокойным выражением лица, произнес будто про себя:
– Ну надо же! Сколько живу – ни разу не видел подследственного с четвертой группой крови! Да еще и резус отрицательный. Поди-ка ж ты! – И, посмотрев на меня, добавил: – На что жалуемся, подследственный?
Я отрицательно помотал головой.
– Я так и думал, – проговорил «доктор». – В отстойник его.
И меня повели в отстойник. Повели по коридору мимо множества железных дверей с запорами. Потом мы долго спускались по лестнице, потом снова двигались по длинному коридору с железными дверями на запорах. После снова спускались по лестнице и снова шли по коридору. И наконец спустились в низкий сводчатый подвал высотой не более двух метров. Это был реальный средневековый каземат, в котором можно было бы снимать исторические фильмы ужасов. Низкие кирпичные своды почти касались головы и будто давили на меня всей своей невероятной массой.