Конвоир привычно скомандовал мне: «Морду в стену, руки в гору, ноги на ширину плеч!» – и начал копаться с замками, открывая их большими литыми ключами. Отворил тяжелую толстую дверь на кованых петлях и приказал: «Двигай в хату, первоход!»
Я вошел в камеру размером три на четыре, высотой с метр восемьдесят, и за мной захлопнулась дверь. Под потолком горела одинокая зарешеченная лампочка на плетеном шнуре. Слева от входа зияла параша, справа находилась вешалка, забитая вещами арестантов, а передо мной во всю ширину камеры красовались нары, только, в отличие от ИВС, двухъярусные. А с этих нар на меня уставились пар тридцать любопытных глаз.
Чтобы как-то заполнить неловкую паузу, я сказал:
– Привет, ребята!
И направился к умывальнику, пришпандоренному к стенке рядом с парашей. Вымыл руки и лицо, стал утираться краем своей рубахи. Ко мне подошел какой-то мужичок странного вида и протянул пачку «Примы» со словами:
– Вот, возьми курево. Я хорошо подготовился и собрался вовремя. Вот видишь? – и он показал мне солдатский рюкзак. Я поблагодарил мужичка и отказался от «Примы», сказав, что пока есть свои. Мужичок с безразличием вернулся на нары и сел. Я достал сигарету из полупустой пачки, закурил и присел рядом с ним. Из глубины нар вылез белобрысый парень лет двадцати пяти и заговорил со мной:
– Не обращай внимания на горемыку. Он тут всех угощает своей «Примой». Рюхнулся, видно, маленько. Он, говорят, свою бабу с любовником застал на сеновале. Так того вилами заколол, а бабу придушил. Потом сходил в сельпо, скупил там всю «Приму» и пришел к участковому сдаваться. Его бы в больницу надо, а не сюда. – И парень посмотрел через меня на безучастного рядом сидевшего мужичка. – Давай знакомиться. Я Сашка с Нагорного. А ты откель будешь? – спросил меня белобрысый.
– Я с Табачного. Серегой зовут, – ответил я и пожал протянутую руку Сашки.
– Мы же здесь все первоходы. Никто ниче не знает, – продолжил он. – Потому это и отстойник. Так дубак мне сказал – охранник, значит.
– Понятно, – ответил я и пошел к параше выкинуть окурок.
В это время открылось окошечко в двери, прозванное кормушкой, и мужской голос рявкнул оттуда:
– Ужин, придурки! Получай шлюмки, хлеб и чай по одному.
Камера оживилась и выстроилась в очередь перед дверью, а я с подоспевшим Сашкой оказался в первых рядах. Подошла наша очередь, и Сашка всучил мне алюминиевую тарелку (называемую шлюмкой) с жидкой тушеной капустой, издававшей кислый запах. Поверх шлюмки лежала четверть буханки серого хлеба с кусочком сахара наверху. Во вторую руку Сашка вручил мне кружку желтого кипятка с торчащей в ней алюминиевой ложкой.
– Занимай быстрее место на нарах, – проговорил негромко Сашка, – а то встояка жрать будешь. – И он быстро уселся на край нар, а я – рядом с ним.
Странное дело, но с того дня, как меня заперли в обезьянник, я совсем не хотел есть. И не потому, что брезговал или мне не нравилась пища, а просто не хотел. То же было и в московской КПЗ. Видимо, организм мой так реагировал на стресс в экстремальной ситуации. Я посмотрел на шлюмку с капустой и, не пробуя, поставив ее на нары между собой и Сашкой, стал размешивать сахар в кружке. Сашка заметил это и спросил:
– Че, не будешь есть? Так давай я срубаю. Уже три дня здесь голодный как волк сижу.
– Рубай, если хочешь. Я чайком с хлебом обойдусь, – ответил я, и Сашка, тут же подчистив мою тарелку-шлюмку, забрался к стенке ночевать. Я залез на верхние нары и тоже улегся у стены. Народ закурил после ужина, и я сообразил, почему Сашка выбрал нижние нары. Натянул на голову куртку и попытался заснуть, но дым, шум, свет и раздумья долго не давали это сделать. В конце концов, сильно измотавшись, я будто провалился в глубокую яму и полетел сквозь пространство и время.