– Но это же кошмар какой-то! Неужели в конце двадцатого века с этим ничего нельзя поделать? – возмущенно пробормотал я.
– Можно, наверное. Но только никому это не надо, кроме зэков, а они не в счет, – ответил Облом. Уселся на шконаре, закурил и продолжил негромко: – Давай рассказывай, что у тебя за терки с Шалико? Сейчас самое время. Только тихо.
И я рассказал ему все, включая задержание в «Аэлите». Облом, внимательно выслушав меня, помолчал и заговорил:
– Ну, с местными мусорами все ясно: доить они тебя собрались. А вот с Шалико непонятно. Где ты ему дорожку-то перебежал? Уж что-то крепко он на тебя взъерошился. И он не отстанет просто так, я за него слышал. – Облом замолчал, закурил, посмотрел на меня из-под бровей проницательными глазами и спросил: – Может, не все рассказал, Бугор? Здесь лучше все по чесноку.
– Да все как на духу, Облом. Мне нечего скрывать. Я сам удивляюсь: чего он на меня так окрысился? В жизни не видел такой ненависти к себе! – ответил я взволнованно.
– Плохо дело, Серега. От мусоров можно откупиться, а от Шалико не откупишься. Здесь надо подумать, посоветоваться с важняками, не вдаваясь в подробности, – проговорил в раздумье Облом.
На коридоре загремели шлюмки, загрохотали кормушки, оповещая обитателей о завтраке. Народ в камере зашевелился и выстроился у параши с умывальником. Как только окошечко кормушки открылось в нашей камере, утренний туалетный моцион мигом закончился. Колька Телега – «спортсмен» – встал слева от раздачи, наблюдая за порядком, а очередь выстроилась справа. Первыми подошли блатные, получили харчи и уселись за столом. Никто не толкался, не ругался, чинно ждали, а потом подавали в оконце шлюмки с кружками, получали пайки и расходились кто куда, только не за стол. Я негромко спросил у Облома: почему так? Облом посмотрел на меня и ответил:
– Таков порядок. Здесь его устанавливаем мы. Нам и сидеть за платформой – за столом, по-твоему. Если в хате нет порядка, с нас спросится. Бог спрашивает на небесах, а братва – на земле. В зоне отвечать придется перед братвой. Так что без обид, Бугор: ты первоход – тебе за платформой хавать не положено. На шконках поклюешь – закон на всех один.
Меня это нисколько не смутило и не обидело.
– Ладно, – ответил я с ухмылкой. – Будем считать, что моя первая отсидка в московской КПЗ не в счет. Я даже не буду возражать, если мне вообще никогда не придется питаться за платформой.
Облом опять посмотрел на меня внимательно и произнес:
– Это не отсидки, Бугор. Это небольшая экскурсия в наш мир. Ну а дальше? У каждого своя судьба. И у того, кто эти судьбы раздает, свой замысел на каждого. Всех Его рука ведет куда-то.
Я с удивлением глянул на Рыжего-Облома – странно было слышать такие речи из его уст, – но ничего не ответил. Встал в общую очередь, получил свою пайку и устроился у себя на шконке уплетать перловую кашу с хлебом и чай. Через некоторое время подошел Облом и протянул мне два бутерброда с колбасой и горстку конфет-барбарисок с печеньем со словами:
– Это тебе грев от пацанов с общака.
Перекусив, я, как все, вымыл шлюмку с ложкой и кружкой в умывальнике холодной водой и вернулся в свой угол. Пацаны во главе с Обломом сидели уже там и курили. Я тоже закурил и уселся рядом.
– Сегодня тебя наверняка выдернут к следаку, – заговорил Облом, не глядя на меня. – Заведи там песню насчет залога и московского адвоката, лучше всего Падву – его все знают. Обозначь, что тебе надо обязательно позвонить в Москву, с понту, в свой офис. Следак, конечно, ни хрена не решает, он шавка, но если тебе завтра разрешат позвонить – значит, будут доить. И будешь ты здесь куковать, пока не забашляешь, а если уж совсем нечем откупиться, то до суда будешь торчать, где присудят тебе условно и нагонят как неплатежеспособного.
– Да, нам бы такую обвиниловку, как у тебя, Серый, – мы бы плясали здесь от радости! – проговорил весело Кеня, и все заржали хором на всю хату.
Где-то через час меня действительно вызвали на выход и отвели к следователю в спецпомещение со столом. Тот представился капитаном Калинкиным и тут же объявил, что если я хочу выйти отсюда до суда под залог, то могу позвонить тому, кто поможет решить этот вопрос. Не ожидая такой служебной прыти, я неуверенно пояснил следователю Калинкину, что хотел бы еще, чтобы мои интересы в суде защищал адвокат из Москвы Генрих Павлович Падва.
Теперь уже Калинкин был не готов к такой просьбе. Он начал говорить, что мне уже выделен опытный адвокат из местной областной адвокатуры, встреча с которым назначена на завтра. Но я его интеллигентно прервал, сказав, что по закону имею право на того адвоката, который меня больше всего устраивает, – мол, дело будет иметь большой общественный резонанс, а Генрих Павлович любит публичность.
– В таком случае в Москву вы будете звонить завтра, – проговорил следователь Калинкин.
– Гражданин следователь, завтра мне нужно сделать два звонка. Один – в Москву, в мой офис в концертном зале «Россия», и другой звонок местный. Я обязательно должен позвонить маме, – проговорил я, уверенно глядя на капитана.