Неля Ивановна сидела перед телефоном в большой комнате на краешке дивана и ждала, что Сергей вот-вот перезвонит, как это обычно бывает, когда связь прерывается. Но Сергей не перезванивал.
«Что же это такое? – думала она. – И Сталина никакого давно уже нет, и социализма, у них во всем виноватого, тоже нет, а людей все так же арестовывают и сажают ни за что ни про что. Быть такого не может, чтобы Сережка кого-то обидел, надебоширил! Он с самого детства у меня доброжелательный парень, серьезный, не занозистый, а тут вдруг хулиганом стал? Выпил, говорят, и давай дебоширить. За выпивкой он еще добрее становится – будто я не знаю, чего они брешут!»
Размышления Нелли Ивановны прервали два длинных звонка, но не телефонных, а дверных. Она поднялась, прошла в прихожую и открыла дверь.
На площадке стояли двое мужчин. Один – крупный, угрюмый, кавказского вида, а другой – доброжелательный, с улыбкой – сразу представился сотрудником московского уголовного розыска и предъявил удостоверение.
– Можно войти? – спросил вежливо улыбчивый.
– Проходите, – неуверенно ответила Нелли Ивановна.
Мужчины вошли в квартиру, прикрыв за собой дверь.
– Нам нужно снять с вас показания. Где бы могли это сделать? Как вас зовут? – спросил доброжелательный.
– Нелли Ивановна меня зовут, – не удивившись, ответила мать Сергея, зная, что он в тюрьме, и предложила гостям пройти в большую комнату. Все трое уселись возле стола, и жизнерадостный спросил:
– Я гляжу, Нелли Ивановна, вы одна? А где же домочадцы?
– В деревне они – уехали отдыхать, – не стала откровенничать Неля Ивановна.
– А Сергей где, не знаете? – спросил гость из уголовного розыска.
– Вы не хуже меня знаете, что Сережа в тюрьме сидит, в первом номере. Сами же посадили ни за что ни про что – и спрашивают, бессовестные! – горько ответила Неля Ивановна.
Мужчины переглянулись, и допрашивающий весело обратился к ней:
– А за что же все-таки сидит ваш Сергей? Уточните, пожалуйста, Нелли Ивановна.
– Начальник милиции Хабибулин сказал, что Сережа учинил дебош в ресторане, нахулиганил. Но это не так, – расстроенно ответила Неля Ивановна.
– Конечно не так, Нелли Ивановна. Начальник вам сказал неправду о вашем Сергее. Пожалел вас начальник. Сергей ваш, Нелли Ивановна, убил собственную жену Василису и куда-то дел свою дочь. Грудного, месячного ребенка, девочку, внучку вашу! – выпалил допросчик все с той же доброжелательной улыбкой, глядя на испуганную женщину. – Поэтому мы здесь. Мы ищем ребенка, и вы немедленно нам скажете, где дочь вашего садиста-сына!
Услышав столь невероятные, дикие, бессмысленные обвинения, высказанные с такой же безмятежной улыбкой, Неля Ивановна даже подумала на миг, что это какой-то черный юмор, глупая шутка, но, посмотрев в глаза пришельцу, она вдруг поняла, что этот гад шутить не умеет. В его черных свирепых глазах за внешней веселостью прятались страшное горе, неотвратимая беда и ужас. Неле Ивановне стало плохо. Грудь пронзило горячими иглами. Боль перекинулась на плечи, руки, в шею и даже в скулы. Ей стало трудно дышать. Она с мукой в глазах потянулась к телефону, стоявшему на столе, но весельчак все с той же гнусной улыбочкой отодвинул его рукавом. Неля Ивановна обхватила горло руками и упала ничком к ногам пришлых.
Тамаз поднялся и вышел в коридор. Веселый, побыв еще какое-то время в комнате, вышел следом. Посмотрел на Тамаза и заговорил с ухмылкой:
– Чего пялишься, Тамазик? Молодец баба – сама все сделала! Не буду же я ее спасать, чтобы потом грохнуть! Валим отсюда по-тихому.
Веселый глянул в глазок на лестничную площадку, открыл носовым платком собачку замка, они осторожно вышли, затворили дверь и тихо спустились по лестнице. Вышли на улицу, прошли пару кварталов, и Веселый спросил у прохожей, где находится междугородний переговорный пункт. Ему рассказали, как доехать. Они сели в попутку и отправились по адресу. Позвонили в Москву, и Веселый отчитался перед Шалико за работу: – Здравствуйте, Шалико Иосифович! Оторву вас от дел буквально на пару минут. Значит, мать клиента спит – будить не стали. Все остальные домочадцы в деревне, а клиент на киче. Навестить мне остальных?
– Гдэ клиэнт? – раздался в трубке удивленно мурлыкающий голос Шалико.
– На местной киче, – радостно ответил Веселый. – Ну так что с остальными?
– Нэ надо их навэщать, – промурлыкал Шалико. – Ищитэ этого музыканта. И дай трубку нашему другу.
Веселый повернулся к Тамазу, стоявшему рядом, и протянул трубку.
– Алло, – проговорил Тамаз.
– Мой друг, дорогой! Зашлы на кичу маляву[4]. Ты же знаэшь, как с кровныками поступают? – пробурчал, шипя, Шалико и положил трубку. Тамаз, никак не отреагировав, повесил трубку и направился на выход. Веселый, последовав за ним, спросил с улыбкой:
– Ну и куда теперь?
– В гостыныцу, – процедил Тамаз.
На следующий день, после прогулки в тюремном дворике, Облом осторожно развернул туго скрученную записку размером со спичечный коробок.
– Кеня, посвети, ни хрена не вижу! Скоро очки понадобятся эти малявы читать, – проговорил он.