Я как-то сразу сильно заволновался и чуть не бегом двинулся к выходу. Грыжа действительно сидел на скамейке. Увидев меня, привстал и спросил:
– Ну че, Серый, перетерли?
– Идем звонить, – сказал я, почти не обращая внимания на него, и направился к пивнушке. Грыжа помчался за мной, приговаривая:
– Да, Серега, надо поторопиться. Скоро избушку на клюшку запирают и на сигналюку поставят. Ох, сколько я энтих сигналок отключил, Серый! Да не бежи ты так, грыжу тебе в пах, – не на пожар ведь!
В «Русалочке» было немноголюдно, но сильно накурено. Мы прошли через зал в подсобные помещения, и я резко открыл дверь в кабинет директора, в котором никого не оказалось. Пройдя внутрь, Грыжа сразу уселся в кресло для гостей и развалился, а я схватился за телефон, стоявший на директорском столе, и начал набирать привычный номер.
Раздался протяжный зуммер с длинными гудками, но трубку никто не поднимал. Я нажал на рычаг и снова стал набирать номер. Все повторилось, но трубку не поднимали. Я снова попытал счастья, и в моем ухе зазвучал голос Байрона:
– Алло, это я. Вас слушают, говорите.
Я почти радостно закричал:
– Алло, Владимир Николаевич, здравствуйте! – Я замолчал и уже тревожно продолжил: – А почему вы дома, Владимир Николаевич? Вы же должны быть…
Но голос Байрона – как мне показалось, сильно пьяненький, – перебил меня:
– А-а, Сережка? Сережка, ты же в тюрьме? Как ты смог позвонить? В тюрьме-то нет телефонов и телевизоров нет. В тюрьме ничего нет – одни зэки, охранники и собаки. Злые собаки и решетки.
– Владимир Николаевич, меня выпустили сегодня. Я весь день звоню, но мне никто не отвечает. Позовите, пожалуйста, маму, – прервал я Байрона, отчего-то сильно волнуясь.
– А-а, Сережка? Так, значит, ты сбежал из тюрьмы? Вот же засранец! – И Байрон запел: – «По тундре, по железной дороге, где мчится скорый Воркута – Ленинград». – Потом резко остановился и сумбурно заговорил: – Какие стихи! Какие замечательные стихи! И я стихи пишу! Я их твоей маме посвящаю, Серега! Вот, послушай, это я сегодня написал. Я целый день их пишу. Вот, послушай. «Последняя тайна» называется. Послушай:
Байрон замолчал и вдруг в голос зарыдал в трубку, приговаривая: – Нет больше мамы твоей, Сережа. Нет больше моей Нелечки. Померла она от инфаркта. Похоронил я ее сегодня. Рядом с Ниной Васильевной похоронил.
И я выронил телефонную трубку, из которой продолжал звучать голос Байрона, на стол директора пивнушки.
– Я ведь ей каждый божий день звонил, как мы уехали, – доносилось из трубки, – по два раза в день звонил. А тут звоню, звоню – не отвечает. Все бросил там – и домой. Приезжаю, а она одна, милая, на полу лежит, уже мертвая. – Владимир Николаевич еще что-то кричал, проклиная себя, но я его уже не слышал. Я рухнул на директорский стул, обхватив голову руками, и замычал. Я мычал негромко, но как-то мучительно, натужно и тоскливо.
Так меня и застал вошедший в свой кабинет Демидыч, директор «Русалочки».
– Что здесь происходит? – спросил Демидыч у притихшего Грыжи.
– Не знаю, – ответил тихонько Грыжа. – По-моему, у него мать умерла. Грыжу мне в ухо!
Демидыч посмотрел на Сергея и сказал:
– Плохо дело.
Подошел к шкафу, достал из него бутылку водки, налил полный граненый стакан и выпил его до дна. Наполнил стакан еще раз и, поставив его перед Сергеем, проговорил:
– Пей.
Притихший Грыжа поднялся, опрокинул стакан водяры, предложенный Сергею, вылил из бутылки остатки и, вновь поставив его перед Сергеем, вымолвил, мучительно скривив лицо:
– Пей.
Сергей, ничего не видя и не слыша, продолжал негромко мычать. Он мычал довольно долго. Потом вдруг затих, встал и вышел из кабинета. Грыжа поднялся и поковылял за ним.
Сергей вышел из «Русалочки» и направился к трамвайной остановке напротив клуба «Строитель». Сел в трамвай и поехал в сторону центра. Доехал до остановки «Мир», вышел и направился к дому Нины Васильевны, в квартире которой жила вся его семья много лет. Вошел в подъезд, поднялся на свой этаж, позвонил в дверь. Дверь отворилась. В освещенном проеме стоял Байрон. Увидев Сергея, он молча мотнул головой и направился в кухню. Сергей вошел в квартиру и закрыл за собой дверь.
Грыжа записал адрес и пустился в обратный путь. Приехал на Майский и подробно рассказал Смятому обо всех передвижениях Сергея, показав адрес. Смятый внимательно выслушал Грыжу и спросил:
– Никто там не терся у дома?