– Смятым-то его стали звать-величать недавно – лет пять-семь назад. После того, как в зоне под Ивделем, на севере Свердловской области, на лесоповале его завалило кругляком. Когда это случилось, там такой шухер поднялся! Все зэки и даже мусора кинулись раскатывать бревна, спасать без всякой надежды, что парень жив окажется. А он живой! Весь поломанный, конечно, в кровище, но живой. И что странно: на лице ни царапинки, а голова (точнее – верхняя часть черепа) смята, продавлена. Ну, Фрол на больничку, понятно (его тогда Фролом на всех зонах звали – Фролов у него фамилия). На больничке лепилы своим глазам не верят. Не может быть, говорят, такого! Тут черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью, а он живой! А Фрол лежит на белых простынях и посмеивается. Питания хорошая. Жратвы от пуза. И тебе пайка больничная, и тебе грев от братвы. Ходить начал, на поправку идет. А врачи все свое – не верят. Не может быть, говорят, должно быть изменение сознания, потеря разума, памяти. Все что угодно, говорят, может быть, а чтоб без последствий после таких травм – не может быть! А на Фроле, как на собаке, все заживает. Кости срослись, сухожилия сшили. Хромает, конечно, но сам передвигается, с палочкой. Да и череп округлился немного, поджил малость, только, как самаркандская дыня, вытянутый остался. Говорит раздельно. Пишет. Читает. В карты дуется не хуже, чем до трагедии ентой. Выписывать надо, а боятся врачи выписывать его – последствий боятся, и что делать с Фролом, не знают.
«Выписывайте, – говорит им Фрол. – Видно, Господь Бог хочет, чтобы я свой срок отбыл полностью. Вину свою искупил до конца. Да дело какое доброе сделал, чтобы зло свершенное загладить».
Говорит, будто просьбу Божью услышал, о которой никому не сказывал. И зовите, говорит, меня с этого дня не Фрол, а Смятый. Тут врачи поняли, что без последствий его травмы не остались, – и выписали Фрола. Его с того дня и зовут Смятым.
А вина-то на Смятом и правда лежала тяжелая. Смертная вина на нем. За мокруху закрыли Фрола-то, Смятого. Правда, по смягчающим всего десятку впаяли. Он же спортсмен выдающийся, чемпион был. Но это в смягчающие не записали. Смягчающее обстоятельство в его мокрухе – любовь! Влюбился он тогда как пацан. Только почему как пацан? Он тогда и был еще пацаном зеленым, когда эти события на него свалились. То ли жизнь-собака заартачилась, зубы оскалила, то ли судьба-злодейка окрысилась на него. Он ведь пацан домашний, не беспризорник какой. Грамотный, доброжелательный, верный. Ну и характер, конечно, имеет, дух пацанский от природы – ехать на себе никому не позволит, а поможет другому завсегда. Здесь евгеника с генетикой и кибернетикой явно просматриваются. Отец-то у Пашки офицер, а мать – учительница. Вот и результат.
Еще до того, как Смятого звали Фролом – до посадки, значит, – он жил себе среди пограничников. И родился Павел Петрович Фролов на границе, потому как отец его, Петр Павлович Фролов, был начальником погранотряда – сначала в Средней Азии, потом на Курилах. Потом на Камчатке. Потом на Чукотке. И так до Карелии дослужился. И Пашка с матерью охраняли наши бескрайние границы как на юге, так и на Крайнем Севере – а куда денешься? Служба!
Мать Пашки все с ним уроками занималась, обучением. А отец – тот все больше к спорту сына приноравливал и к оружию. К мужскому делу, значит. К четырнадцати годам Смятый солнце на турнике крутил влегкую, кроссы с солдатами бегал, гири поднимал и мишени из всех видов вооружения дырявил как нечего делать. В общем, пацан смышленый и спортивный вырос. Отец его в КГБ готовил, в разведчики – стало быть, в шпионы. А мать к литературе подталкивала, к поэзии там, к живописи – чтобы культурным был. А Пашка спортом увлекся основательно. Силовое троеборье осваивал. На лыжах бегал по тридцать километров. Стрелять приноровился метко – и из винтовки, и из пистолетов разных. Посмотрел его тренер один в Мурманске – да и давай с ним биатлоном заниматься. Вот тут Пашка-то и проявил себя в полной красе. И кандидатом стал, и мастером спорта, и чемпионом сделался – областным вначале, а уж после и союзным.