Давайте, белки, синтезируйтесь! Что за избирательный склероз?
Теодор смотрел на отражение Теодора в чашке кофе и раздувал ноздри, чтобы аромат напитка достиг всех рецепторов. Арабика. Сваренная в турке из чилийской меди. Шедевр.
Стук в дверь.
— Открыто, майор, — крикнул психотерапевт. — Я гипотоник. Мне жизненно необходим кофеин. Хочешь меня, жди минут… пятнадцать.
Полицейский устроился напротив мистера Тризны.
— Кто на сей раз? — Федя одарил стража порядка порцией амброзии.
— Таджик опять. На стройке дач «Ривьера». Курбонов, мальчик совсем.
— Наркотики, алкоголь?
— Спросишь у его дружков. Я еще трупа не видел. Вкусно! — оценил кофе Финк. — Поехали?
— Через тринадцать минут и сорок пять секунд. Сорок четыре, сорок три…
— Понял, понял!
***
Виктор Васильевич Волгин в наказание за свое отсутствие дома и преступное поведение (хорошо, что полицейским пока было чем заняться помимо инцидента бития чиновничьей морды) надраивал конюшню. Выгребать сено, мыть жеребенка, смазывать соски любимой кобылы жены долг каждого проштрафившегося мужа.
— Не балуй, Ирмэ. Не балуй! — приговаривал слесарь, хотя лошадка философски жевала себе сухую траву.
Витька-младший шатался по двору, уставившись в телефон. Помогать отцу он отказался наотрез.
— Я тогда за двойку полдня в погребе гнилой картофан перебирал. А ты ржал.
— Не хами отцу! Ржет конь! Батя смеется.
— Ты и есть конь. Подружку завел своей породы. — Пацаненок ловко увернулся от брошенной в него тряпки. Вдруг его хитренькую физиономию озарила искренняя радость. Смотрел он по-прежнему в телефон.
— Фига се! Ба-ать! — Тон стал заискивающим. — Куло приезжает!
— Это чё?
— Рэпер! — Витек вскочил на будку, немало удивив старичка Трезора, и глупо задергался.
«Романтиком растет», — умилился Волгин. Рано.
— Э! Э! Не пизди… не, это, сквернословь при батьке! — Слесарь погнался за сынком. — Ты что за херь слушаешь, а? Я те ремня всыплю!
Нареченное в честь Цоя дитя по-обезьяньи забралось на крышу сарая и оттуда продемонстрировало отцу язык.
— Я в твои годы… — Волгин отпил из бочки водицы с родными береньзеньскими комариными личиночками. — Я в твои годы…
— Бухал портвейн и спал в подвале, где тебя крыса укусила за член, и ты год на учете в КВД стоял.
— Блин, Эля! — вознегодовал Василич. — Ты нафига ему рассказала? Ты уронила мой авторитет!
Жена, вешавшая белье, ответила ехидно. Не простила еще.
— Было б что ронять, дорогой. И откуда.
— Так его, мам!
Выражение её лица резко изменилось со скучающе-делового на отчаянное. ВВ понимал, что с ней происходит: забывшись в быту, окунувшись в привычное, безопасное и навсегда утраченное, она не хотела покидать вчерашний день, как ребёнок, что выскочил на мороз и в темноту, но вернулся за сменкой, и теперь топчется в сенях, ведь он уже убедился, что там, снаружи, ветер, стужа и одинокая скользкая дорога. Сени — не спасение. Из всех щелей дует.
Надо перешагнуть порог.
Виктор Васильевич взял Эльвиру Аминовну за руку:
— Я херовый попутчик, слабый, в прорубь уйти норовлю.
Она улыбнулась, с помощью супружеской телепатии, не иначе, уловив смысл его признания.
— Но я с тобой, Эль.
— Спасибо.
Она прильнула к нему.
— Фу! — Витька зажмурился. — Родителям по закону нельзя при детях… Фу!
***
Труп Ильдара Курбонова с «ого-го» (цитата судмедэксперта из облцентра), или с выдающейся эрекцией, обнаружил Ромиш Хикматов. Первый свидетель, если не считать недо-убийцу Владю Селижарова.
Хикматов пялился в одну точку, остолбенев перед строительным вагончиком в неудобной позе, будто вальсируя с невидимкой.
— Я его из поля притащил. Как бросил, он и стоит. Свидетель, ага. Нарколыга! — плюнул Короткий. — Остальные чурбаны ничего не видели. Надулись пиваса и дрыхли.
Федя пощупал напряженные мышцы юноши. Воистину, живая статуя! Раньше ФМ ассоциировал данное словосочетание с чем-то летним, карнавальным. Барселона, la rambla. Sangría en sangre. Las españolas tan guapas! Мужики, что изображают Леннона, Сальвадора Дали, Дьявола, Колумба. Евро-копеечные фотографии. Флаги Каталонии…
