Ромиш ждал звонка от мамы. Она просыпалась в пять утра каждую среду, забиралась на камень, где, как ей казалось, лучше ловилась сеть. И, Аллах милосердный, до чего громко она орала! Ромиш выбегал из вагончика, чтобы не будить товарищей. Там, у мамы — пять, тут-то три. Еще не утро даже, разбавленная ночь. Спитой чай.
Ромиш пытался объяснить, что не нужно звонить так рано, что камень не усиливает сигнал, но мама начинала плакать. Она придумала себе средОвую традицию, подчинялась ей, уже не могла по-другому.
Сперва мама спрашивала, не нашел ли Ромиш невесту. Затем нахваливала дочек соседки. Потом ругала Ромиша, что уехал, забыл семью. Об отце они не разговаривали, и о дедушке тоже. Ромиш по маминому голосу понимал: все живы. Ну а он, разумеется, до сих пор проклят. Стабильность.
Пообещав маме не курить, юноша вынул из пачки сигарету. «Темно, Аллах не увидит» — слова Орзу. Ромиш Орзу уважал, хоть тот и был, как говорят русские, беспредельщик. Никто не защитит отару от волков надежней, чем волкодав. Орзу один прогонял Плесова и злобных мальчишек, что кидали в окна вагончиков бутылки с соляркой и расстреливали строителей из рогаток камнями и болтами.
Теперь нет ни волка, Плесова. Ни волкодава Орзу. Ни пятерых «баранов», вместе с которыми честно трудился Ромиш. Он не помнил их фамилий, лишь «клички», что сам им присвоил. Вождь Вонючие Ножищи, старый, лет сорока, умер первым, вроде, инфаркт. За ним Плевок. Храпун. Пердун. И Почесун.
Ромиш загадал, чтобы следующим сдох Трахун. Пять часов к ряду долдонит матрас! Скрипит, сопит, чмокает. Загадал и раскаялся. Нельзя желать смерти, нельзя. На всё воля Аллаха! Ромиш вернулся в вагончик. Лег на нижнюю полку трёхъярусной кровати, поиграл в игру, проставил лайки нескольким береньзеньским девушкам. Задремал, но сон победила тревога: слишком тихо! Мужское общежитие не может молчать.
Ромиш включил свет.
Финк в спальне своей квартиры — выключил.
— Иди ко мне, малыш! Я не кусаюсь!
Проститутка плюхнулась на постель. Их с женой. На покрывало, подаренное тещей. Прямо на морду оленя. Рыхлая, но обаятельная деваха лет двадцати. С облцентра.
— Чего ты не свалила? — спросил майор.
В последнее время он задумывался: нахрена он служит? Государству…
Прадед Евгения Петровича Миика Киймамаа давным-давно присягнул иной стране — Российской Империи. Стал Михаилом Финком. Под этим именем его расстреляли «красные». Как немецкого агента. Дед Евгения Петровича — Янне — Иван Финк, солдат Красной Армии, сгинул в концентрационных лагерях нацистской Германии. Как еврей. Отца Евгения Петровича — Пекку — Петра Финка отправили в Афганистан, в котором талибы6 (или «свои») превратили его в «самовар» без конечностей — верхних и нижних. Ну а Евгений Петрович… Яло Пекка. По инерции пер — куда? Горел — за что? За «угол» тридцать два квадратных метра на Перпендикулярной напротив памятника баяну? Колоссальной металлической гармошке, раскрытой невидимым великаном-баянистом. Тамадой.
Проститутка обняла майора — руками и грудями. Ласково заглянула в глаза.
— Я тощая была, пока не залетела. Кликуха — Глист. Где глисты живут? — Она усмехнулась. — Ебаться будем?
Леон Фестингер, знаменитый американский психолог, сказал бы, что Евгений Петрович пребывает в остром когнитивном диссонансе. Он сублимирует, стараясь подавлять сексуальное влечение на работе. С другой стороны — его личность склонна к моногамии. Для него измена постоянному партнеру означает предательство. Плюс социальный аспект. Связь со шлюхой унизительна для альфа-самца. До пожара полицейским таковым, бесспорно, себя ощущал. Идиот.
Слава Короткому, его звонок прервал фрейдистскую тишину. Финк слушал рапорт около минуты. Перебил.
— Зови экспертов. Я по дороге мозгокопа захвачу.
— Две тыщи. — Проститутка стояла в «униформе». Чулки, платье, куртку, туфли о ста ремешках натянула-застегнула — вот, пожарница!
— На полтораху договаривались.
— Пятихатка — штраф за ложный вызов.
***
Человеку старому — он рано встает — согласно поговорке, должен «Бог подавать». Ломоту в суставах и воспоминания? Тоже Бог? Садюга боженька ваш!
Владимир Мстиславович Пермяков таращился в потолок. Его колени и локти ныли. Мочевой пузырь лгал, гнал в туалет.
«Да не поссышь ты, Вова! Простоишь, стрясешь пару капель!».
ВМ почти полвека был береньзеньчанином высшего порядка — директором лесопилки, государственной, потом Робки Недуйветера. Он отстроил двухэтажный кирпичный дом с баней на участке, с парниками, беседкой — для детей, внуков… А они разъехались.
