Внезапно — конец. The end. Лейтенант коротко вякнул и рухнул плашмя, будто памятник Ленина в Прибалтике 90-х. Fortunately, не на Фила.
Ошалевшая гражданка Мухина бросила ветку, толщиною с обе её руки. Веткой она саданула полицейского по темечку.
Борзунов, глубоко вздохнув, рывком произвёл себе репозицию ключицы.
***
Девчонка, курносая и рыжая до белизны, чуднАя, с далеко посаженными инопланетянскими глазами сидела на изгороди и ела зрелую оранжевую морошку из подола льняного некрашеного сарафана.
— Привет! — Она помахала Вите.
Он остолбенел. Снаружи вспотел. Изнури иссох. Так он реагировал на симпатичных тян. Что ей сказать? Зачитать из Куло? «
— Я — Аврора, — представилась бело-рыжая.
— Иктор, — пискнул Волгин-младший.
— Ого! Мне часто говорят, что у меня интересное имя. Но у тебя интереснее!
Она смеется НАД ним? Или шутит? Или поверила, что он Иктор?
— Хочешь ягод?
Витя кивнул. Подошел и по-птичьи пристроился на балку рядом с Авророй. Несколько минут они жевали в тишине «болотные апельсинки», как называла морошку Витина бабушка. А что? Сходство и во вкусе, и в цвете, и в сочности.
Поле звенело осокой. Пахло соломой, мёдом и чуть-чуть сыроежками. Жужжало жуками.
— Отсюда бегут, — задумчиво произнесла девчонка. — Сёла пустеют. Города. Собаки и коты дичают. В прошлом году мальчика загрызла стая.
— У нас тоже. Бомжа. — Витя бы подхватил любую тему, начатую ей. — Рассказать?
— Да не. Я видела.
***
Волгин-старший валялся на жесткой лавке обезьянника. Кряхтел. Опять ребро сломали, сволочи! Небось, опять третье. «Счастливое». В армейке оно «дедам» нравилось… Особо среди них бурят выделялся, Бадмаев. Псих! Он прям повизгивал, когда слышал треск костей. Буддист. Добренький, ага. Говорят, ислам — религия террористов. Христианство — вера этих… кто баб на кострах жег. («Женщин! — возмутился бы Федор. — Инквизиция!»). Атеисты, говорят, расстрелы сталинские учудили. А долбоебов везде полно. Мудаков. Сук. Что привязывают к машине пса, и жмут на газ… Что трахают компанией пьяную дурочку на «вписке». Что подливают немощным теще/свекру отраву в суп, дабы им освободили жилплощадь. Для жизнедеятельности ихней. И нету у них, по сути-то, ни идеи, ни бога, ни пророка.
Волгин с трудом принял вертикальное положение.
— Мы и они. — Он сосредоточился на мысли, отвлекаясь от саднящего ребра. — И ТЕ. Цой. Летов. Высоцкий Владимир Семёнович. Мы — картошка. Они — харча. ТЕ — золото. Вместе мы — люди. Как?
—
— Это кто?
— Ты — кто? Почему я тебя не вижу?
ВВ усмехнулся.
— Вспомнил! У тебя мопед заклинило в ночь поминок Робки Недуйветера! Антисоветчик ты, нечистая сила! А я парился еще, что меня белка накрыла… Это… Стань передо мной, как лист перед травой!
Появился тщедушный человечек в ватной курточке. При свете Волгин хорошо его разглядел — зенки рыбьи, на выкате, морда блеклая и будто мокрая даже. Он и в школе вечно шмыгал носом и шнырял по углам. Старшеклассник, когда учился Виктор Васильевич. Математик, когда учился Витька.
— Мухин?!
— Тшшш! — «Антисоветчик» приложил ко рту очень длинный указательный. — В слепом пятне нету прежних имён.
— Ну… ладно. Чего ты нарисовался-то мне? К Анфиске шуструй.
Фантом отвернулся, съежился.
— Табе забаронена?
— Не совсем.
— Доча твоя в передрягу попала!
— Пускай справляется.
— А меня выпустить сможешь?
— Или — твою жену.
— Или?
— Выбирай.
***
На вершине зиккурата находилась… сауна (чего Евгений Петрович никак не ожидал). Избёнка, сложенная из толстых прокопчённых бревен. Пламя очага в горнице бабы Акки поднималось туда через дырку в пол
После Травной и чая Финка потянуло в парную. О вреде банных процедур для сердечно-сосудистой системы при употреблении алкоголя чухонец слушать отказывался. Федя соображал хреново, формулировал коряво. Но ему и во хмелю не понравилось, что Евгения Петровича вооружают огромным праздничным веником, напоминавшим букет невесты и венок покойника, и пахшим лимонным цветочком… вербеной. Что Синикка и старуха шепчутся с заговорщицким видом. Как уныло они поют:
