***
Волгин в обезьяннике крикнул:
— Элю!
Мухин растаял в пыльном воздухе.
***
К Фёдору шла, вихляя бедрами, эдакая. Волоса медным водопадом прикрывали острые ключицы и топорщащиеся соски. На бескровном лице горели зеленые глазища и алый рот. За её нагой виолончелевидной спиной валялся бездыханный Евгений Петрович.
Федор Михайлович пальнул промеж молочных желез наваждения. Из пистолета он раньше не стрелял, отдача в ладонь выбила у него Макаров. Член, вопреки воле венца эволюции, зашевелился. Ему, коварному отростку, плевать было чем-то сливочным на гибель от энергетического вампиризма товарища своего носителя.
Рана не навредила
Теперь Феденька понимал Владю, таджиков и Плесова… Плесов! «Обезболиться болью!» Вернуть контроль, отобрать его у предателя-фаллоса.
Тризны сконцентрировался. Как там Бетал говорил? «Ом ма́ни па́дме хум». Как говорила бабушка — «Пресвятая троица помилуй нас…».
Он устроил левую руку на полу и наступил на неё каблуком массивного ботинка-челси. Раз, другой, третий.
Он ломал себе пальцы. «Англичан». В голове прояснялось. Ведьма из чаровницы-панночки превращалась в полуразложившегося тюленя. Синего, набитого личинками.
— Мэм, нет! — Федора Михайловича мутило. От пульсирующего жалящего жара в перекореженных фалангах. От парилки. — Я не некрофил.
Вопль, тоненький, хрустальный, оглушительный, будто над Олиным разбилось блюдце величиной с лес, вылетел сквозь квадратное отверстие в потолке зиккурата.
Вырла умерла. И монстры внизу глухо завыли, скорбя.
Трудно дышать, когда от её дыхания задыхаешься. Она слишком близко. Веснушки, ресницы.
Она болтает… Охает горько. Снова улыбается.
— Бывает, я думаю, что все ужасно и все несправедливо. Прихожу сюда и пою.
Она заголосила мощно и трубно:
— Жестко, — оценил Витя.
Аврора отмахнулась, мол, народное творчество! Мрачное и депрессивное. Это у безейных мультипликаторов Золушка щебечет с пташками и мышатами. Оригинальная неаполитанская Зезолла перебила мачехе хребет крышкой сундука, чтоб не заниматься работой по дому. Народ темен, коллективное бессознательное переполнено смертью и эротикой. В его глубинах медленно сдвигаются тектонические плиты истории, рождая цунами войн и революций. А пена на гребне волны уверена, что «процесс» запустила она…
— Я моюсь мраком, — сказала Аврора. — После унылого воя мне весело. Я даже танцую… Я отвратно танцую! Я тебя научу!
Она вскочила, стала прыгать и корчить рожи. Витя хохотал. Обычные тянки даже гримаски делают миленькими. Даже в шутке позируют. Аврора же была как… грациозная жирафа на льду после удара электрошокером.
— К черту! К черту! Все несчастья! В Хиитолу забери! Раз, два, три! Раз два три! В Хиитолу забери!
Поднялся ветер. Дикий, теплый летний ветер. Посланник грозы, бьющий копьем восторга прямо в солнечное сплетение. Небо на западе выставило щит темно-серых, железных туч над лесом.
Аврора рухнула в солому. Сама соломенная. Светлая такая, невесомая.
— Знаешь, раньше Хиитолу боялись. — Её снова из радости (эйфории) перебросило в печаль (меланхолию). — Лес. Дом Хиийси. Теперь старое божество переделывают в новое, бумажное. Деревья в деньги. Они, якобы, исполняют желания. Они, якобы, служат тебе. Не ты — им. Чего ты хочешь, господин? Чего ТЫ хочешь?
Витя растерялся.
— Ну, путешествовать. В бизнес-классе. Чтоб в гостинице отдыхать на здоровенной кровати. Ездить на ламбургентли. Интервью чисто по фану…
— О чём?
— Что?
— Интервью?
— Типа, какой я офигенский.
— Кто?
— Да… пофиг. Лидер мнений.
— А у тебя оно есть?
— Что?
— Мнение.
Витька нахмурился. Поискал. «Школа — отстой» — мнение? Вот, в политике он «ватник» или «либераст»? Или как Волгин-старший? «Президент — ворюга, оппозиция — госдеповские евреи, попы — пидоры».
— А у тебя? — Он опрокинулся в сено возле нее.
— Нет. Ни своего, ни чужого. Люди нагружают смыслом события и поступки, потому что в книгах они имеют смысл. В песнях, сказках… Если на стене ружье, оно должно выстрелить. Всё что-то да значит. Хотя вы не то, что в судьбе, в мотивах собственных разобраться не можете.
— А ты?
