— Олин, потому что дочь помещика Ольга в нем заблудилась и не нашлась! — перебил ведьму полиционер. — Нам в школе на краеведении рассказывали.
— ВЫ КО МНЕ ЗАЧЕМ? ЯЗЫКАМИ ГЛУПОСТИ МЕСИТЬ?
Резко похолодало. Согбенная хранительница вдруг выпрямилась. Из-под драной вязаной накидки излилось ослепительно сияние. Запахло озоном и ладаном. Саркастичный Фёдор, железный Финк и бывалая Синикка, точно шестилетки, прижались друг к другу.
— То-то! — Акка водрузила на огонь медный чайник. — Лес зовется Олиным в честь Олли, плотника, что основал Пяйвякое. За восемьдесят мужику было, домочадцам он надоел, они его — в лес. Он с собой только инструменты забрал. До зимы поставил сруб, ягод запас, грибов, зайца, рыбы. Его родная деревня от голода вымерла, а по соседним стали болтать, что их Олли проклял. Вырлу напустил! Олли сторонились пиявки-разбойники, пиявки-из-города. В конце концов, вокруг его избы зажил вольный люд.
— Образовалась демократия, — присовокупил тщательно умывающийся кот. — Афинского типа. Когда верховодят лучшие среди равных. Увы, подобный механизм действенен короткое время в крохотном социуме после кропотливой селекции и люстраций.
— Почти три века мы и лес вживались друг в друга. — Баба Акка разлила по чашкам травяной отвар. — Графья нам мешали, но не шибко. Советская власть присылала своих активистов, воров-краснобаев. Ну дак кто выдержит болота наши?! — Она рассмеялась. — Уезжали. Потом и наши уехали. Проснулась я утром зим тридцать назад: последний дед помер, последний хмырь слинял.
— Мы закрыли Пяйвякое, — добавил Кипинатар. — Для большинства живых.
Целый спецотдел местонахождение мобильного Фёдора Тризны определить не сумел. Ни его, ни майора Финка. За неудачу, по традиции, выхватил инициатор розыскных мероприятий, а конкретнее, подполковник Фил. Помощь из центра прекратилась, зато было велено найти как предположительно подозреваемых, так и неоспоримые доказательства их вины. Генерал-лейтенант Борзунов обещал подкинуть сыну «версийку», основанную на том, что Тризны-средний — предатель Родины (негласно им считается). Перебрался, гад, на ПМЖ в СШП, написал отвратительный русофобский роман про Власова, крыса буржуйская, хохол недобитый… «И?» — прервал поток ярких эпитетов Фил. «Всеки его выблядку!» — резюмировал отец.
«Версия-то какая?!» «Знаешь, что в переводе с сального — Тризны? Поминки с жертвоприношением! Сатанисты они, сайентологи и сионисты! ЗОГ!»
Молодой Борзунов стукнул собственную ладонь собственным лбом. В отличие от батюшки он окончил юридический и не стремился к титулу картофеля в мундире, коих a lot в генералитете. Фил мечтал годам к сорока попасть на такую позицию, чтобы перед его губами осталась единственная главзадница. Настанет день, он вцепится и в неё, дряхлую. А пока — loyalty and and high performance. Потому он столь рьяно искал сколько-нибудь внятных свидетелей обвинения против психотерапевта и майора.
Богобоязненный — раз.
Владя Селижаров — минус один.
Мать националиста Плесова Надежда Савельевна — ноль. Сплошные стенания и харканье кровью.
Эдуард Хренов — полюс-минус. Сперва хвалил Тризны за щедрость, Финка — за честность, затем намекнул, что некая сумма, кхм-кхм…. Трубы горят!
Фил приуныл в кабинетике Евгения Петровича, откуда не выветривался запах совкового детектива: мытого хлоркой линолеума, железа, крепкого чая и сигарет. Куда сквозь пыльные гардины просачивался желтоватый свет. Яркое пятно — фото симпатичной девочки пятнадцати-шестнадцати лет на экране стационарного компьютера. Дочки, видимо. Дочка — это славно. Это рычаг влияния.
Короткий притащил Волгина. Того типа, что помощника временно… «червячка», короче, тронул. И с подозреваемыми общался.
По отмашке Фила лейтенант пробил Виктору Васильевичу приветственную в печень. Борзунов ласково осведомился у захрипевшего:
— Тризны и Финк где?
Волгин плюнул. Огреб добавки. Выкрикнул:
— ДА НЕ ЕБУ Я… где… Петрович! Масква, Федька, в Москву укатил!
Получил ещё.
— Он не из Москвы.
Сержант Шершень, «усиление», выделенное облцентром, привел жену задержанного.
— На колени её, — распорядился подполковник.
Короткий набычился, неохотно заломил руки Волгину. Тот ревел раненным лосём. Женщина медленно, величаво опустилась на колени. Бедная, некрасивая, нерусская.
— Мы простые люди, гражданин начальник. Мы не следим за нашими друзьями, — заявила она.
— Друзьями, значит.
Друзья — это славно.
К сожалению, слесарь попугаем твердил «Я не ебу». Ни противогаз с заткнутой трубкой (по прозвищу «слоник»), ни массаж простаты электрошокером его не вразумили. Жена молчала. Даже с пакетом на голове.
— В камеру его! Бабу в сортир!
— НЕЕЕЕТ! СУКИ! Клюшнi ад яе прыбярыце! — Волгин упирался. В заблёванной рубашке, промокших в области ширинки джинсах.
— Я привычная, милый, — улыбнулась тётка. — К дерьму и к скотам.
«Надо было карьеру строить в АП», — подумал ФС. Среди бесконечных устланных коврами коридоров, в дворцовом террариуме, зато подальше от… этих.
