– Несите что угодно, – перебила меня неизменная ораторша с дивана. – Только чтобы мокрое. И холодное, – каблуки ее туфель лежали на рукаве жакета моей сестры. Руки она сложила на груди. Под голову подложила подушку. – Положите туда лед, если у вас есть, – сказала она и закрыла глаза. Я бросил на нее беглый, но убийственный взгляд, затем наклонился и со всей мыслимой тактичностью высвободил жакет Буки из-под ее ног. Я направился из комнаты, выполнять обязанности хозяина, но едва я сделал шаг, лейтенант обратился ко мне из-за стола.
– Откуда у вас все эти карточки? – сказал он.
Я подошел к нему. На мне все еще была безразмерная гарнизонная фуражка с козырьком. Мне не приходило на ум снять ее. Я стоял рядом с лейтенантом у стола, чуть позади него, и смотрел на фотографии на стене. Я сказал, что в основном это старые фотографии детей, участвовавших в «Этом мудром дитяти» в те дни, когда мы с Сеймуром там выступали.
Лейтенант повернулся ко мне.
– О чем там было? – сказал он. – Никогда ее не слушал. Одна из этих детских викторин? Вопросы и ответы, и все такое?
В голосе его, вне всякого сомнения, проскользнули едва уловимые нотки армейского гонора, тихие, но коварные. И он как будто посматривал на мою фуражку.
Я снял фуражку и сказал:
– Нет, не совсем, – я вдруг ощутил этакую подспудную семейную гордость. – Так было до того, как мой брат, Сеймур, стал выступать. И после того, как он ушел из передачи, все продолжилось примерно в том же духе. Но он на самом деле изменил весь формат. Он превратил передачу в этакий детский круглый стол.
Лейтенант посмотрел на меня с каким-то, как мне подумалось, чрезмерным интересом.
– И вы там тоже были? – сказал он.
– Да.
С другого конца комнаты, укрывшаяся в пыльном диванном пристанище, заговорила матрона.
– Вот бы я посмотрела, как мой ребенок вздумал бы участвовать в одной из этих дурацких передач, – сказала она. – Или выступать. В чем-то подобном. Да я бы умерла, но не позволила, чтобы мой ребенок превратился в маленького эксгибициониста на потеху публике. У него же вся жизнь под откос пойдет. Известность и все такое, если не что-то похуже – спросите любого психиатра. То есть какое там может быть нормальное детство или что-то подобное? – внезапно в поле зрения возникла ее голова, увенчанная съехавшим набок венком. Словно отделенная от тела, она примостилась на спинке дивана, глядя на нас с лейтенантом. – Вот, вероятно, в чем дело с этим вашим братом, – сказала голова. – То есть ты ведешь в детстве такую совершенно уродскую жизнь, а потом, ясное дело, не можешь повзрослеть. Не можешь строить отношения или иметь что-то общее с нормальными людьми. Это в точности слова миссис Феддер, сказанные в той дурацкой спальне пару часов назад. Ну в точности. Ваш брат так и не научился ни с кем строить отношения. Все, на что он, очевидно, способен, это ходить и награждать людей швами на лицах. Он совершенно непригоден для женитьбы или чего-то хоть сколько-нибудь нормального, господи боже. Между прочим, это в точности слова миссис Феддер, – голова повернулась и злобно зыркнула на лейтенанта. – Я права, Боб? Говорила она такое или не говорила? Скажи правду.
Но голос, ответивший ей, принадлежал не лейтенанту, а мне. Во рту у меня пересохло, а в паху прошиб пот. Я сказал, что мне совершенно начхать, что миссис Феддер имеет сказать относительно Сеймура. Или, если уж на то пошло, что имеет сказать любая сучка с претензией, дилетантка или профессионалка. Я сказал, что с тех пор, как Сеймуру исполнилось десять, над ним измывается каждый умник с красным дипломом и дворник-интеллектуал в стране. Я сказал, был бы Сеймур просто мелким показушником с высоким интеллектом, тогда другое дело. Сказал, что он сроду не был эксгибиционистом. Каждый вечер среды он шел на эфир как на собственные похороны. И всю дорогу на автобусе или подземке даже не разговаривал с тобой, господи боже. Я сказал, что никто, черт возьми, из всех этих снисходительных третьеразрядных критиков и колумнистов не видел в нем того, кем он был на самом деле. А был он поэтом, господи боже. И я имею в виду, настоящим поэтом. Пусть он не написал ни строчки поэзии, он все равно мог одним мизинцем выразить все, что только можно, стоило ему захотеть.
На этом я, слава богу, остановился. Сердце у меня ужасно колотилось, и, как типичный ипохондрик, я не удержался от страшной мысли, что после таких речей и случаются инфаркты. По сей день я совершенно не представляю, как мои гости восприняли мою тираду, этот грязный поток ругани, что я обрушил на них. Первым признаком внешнего мира, вернувшим меня в реальность, стал общеизвестный звук спускаемой в туалете воды. Он донесся из другой части квартиры. Я вдруг обвел взглядом комнату, стараясь смотреть между, сквозь и мимо лиц моих гостей.
– А где старик? – спросил я. – Старичок такой?
Воплощенная благопристойность.
Как ни странно, ответил мне лейтенант, а не матрона.
