– Полагаю, он в ванной комнате, – сказал он. Это заявление было сделано с особой прямотой, подразумевавшей, что говоривший не из тех людей, кто пренебрегает повседневной гигиеной.
– А, – сказал я. И снова обвел взглядом комнату с рассеянным видом. Не помню, или не хочу помнить, избегал ли я намеренно встречи с ужасным взглядом матроны. Я заметил цилиндр дяди отца невесты на стуле с прямой спинкой, в другом конце комнаты. И мне захотелось поздороваться с ним, вслух. – Пойду принесу прохладительных напитков, – сказал я. – Вернусь через минуту.
– Могу я воспользоваться вашим телефоном? – обратилась вдруг ко мне матрона, когда я проходил мимо дивана. Ноги она спустила на пол.
– Да… да, конечно, – сказал я. И посмотрел на миссис Силсберн и лейтенанта. – Я, пожалуй, приготовлю «томов коллинсов», если найду лимоны или лаймы. Вы не против?
Ответ лейтенанта поразил меня своей внезапной жовиальностью.
– Милое дело, – сказал он и потер руки, как человек, знающий толк в выпивке.
Миссис Силсберн перестала рассматривать фотографии над столом и обратилась ко мне:
– Если вы собираетесь приготовить «томов коллинсов», будьте добры, добавьте в мой совсем чуть-чуть джина. Просто капельку, если это вас не затруднит.
К ней уже начала возвращаться бодрость, хотя мы только недавно пришли с улицы. Возможно, это объяснялось, кроме прочего, тем, что она стояла в нескольких футах от кондиционера, который я включил, и ее овевал прохладный воздух. Я сказал, что сделаю, как она говорит, и оставил ее среди младших «радиознаменитостей» ранних тридцатых и поздних двадцатых годов, среди множества оставшихся в прошлом личиков нашего с Сеймуром детства. Лейтенант, похоже, тоже мог вполне найти себе занятие в мое отсутствие; он уже направлялся, сложив руки за спиной, к книжным полкам, словно одинокий знаток редкостей. Матрона вышла за мной из комнаты, зевая при этом – глубоко и свободно, не пытаясь ни скрыть, ни подавить свою слабость.
Когда матрона направлялась за мной в сторону спальни, где стоял телефон, с дальнего конца коридора к нам направился дядя отца невесты. На лице у него застыло то же суровое выражение, которое сбивало меня с толку большую часть поездки в машине, но, приблизившись к нам, он словно снял маску и изобразил самые восторженные приветствия в наш адрес, так что я невольно рассыпался в улыбках и закивал ему в ответ. Его редкие белые волосы были свежепричесаны – едва ли не свежевымыты, словно он обнаружил крохотную парикмахерскую в другом конце квартиры. Когда он миновал нас, мне захотелось оглянуться через плечо, и, сделав так, я увидел, как он ретиво машет мне: всех благ, bon-voyage, скоро вернусь. Это меня несказанно обрадовало.
– Он – что? Сумасшедший? – сказала матрона.
Я сказал, что надеюсь на это, и открыл дверь спальни.
Матрона тяжело опустилась на одну из кроватей – между прочим, Сеймура. Телефон стоял рядом, на тумбочке. Я сказал, что сейчас принесу ей выпить.
– Не утруждайтесь… Я скоро подойду, – сказала она. – Просто закройте дверь, если можно… Я не в том смысле, просто не могу говорить по телефону, когда дверь открыта.
Я сказал ей, что прекрасно ее понимаю, и направился к двери. Но, отходя от кроватей, заметил небольшой складной холщовый саквояж на оконном сиденье. В первый момент я подумал, что это мой, чудесным образом перенесшийся в квартиру с Пенсильванского вокзала по собственной инициативе. В следующий момент я подумал, что саквояж Букин. Я подошел к нему. Он был расстегнут, и беглого взгляда на верхний слой его содержимого оказалось достаточно, чтобы понять, чей он. Взглянув повнимательней, я увидел кое-что поверх двух выстиранных армейских рубашек бежевого цвета и решил, что не стоит оставлять это в комнате наедине с матроной. Я взял это из саквояжа, сунул под руку, помахал на прощанье матроне, уже сунувшей палец в циферблат и ожидавшей, когда я выкачусь, и закрыл за собой дверь. Я постоял немного в коридоре возле спальни, наслаждаясь уединением и раздумывая, что делать с дневником Сеймура, ведь именно его – спешу признаться – я и взял из холщового саквояжа. Моей первой конструктивной мыслью было спрятать его до ухода гостей. Мне показалось хорошей идеей отнести его в ванную и бросить в корзину для стирки. Однако вслед за первой мыслью пришла вторая, и я решил, что отнесу его в ванную и сперва почитаю местами, а
Тот день был, бог свидетель, не только полон грозных предзнаменований, но и огромного множества письменных сообщений. Если ты заскакивал в битком набитую машину, Судьба изловчалась подсунуть тебе блокнот с карандашом просто на случай, если один из твоих попутчиков окажется глухонемым. Если ты заходил в ванную, стоило тебе поднять взгляд, и ты натыкался на множество маленьких посланий с легким апокалиптическим уклоном, приклеенных высоко над раковиной.
