Много лет у нас в семье с семью детьми и одной ванной имелся обычай – возможно, пошловатый, но удобный – оставлять послания друг другу влажным обмылком на зеркале аптечки. Общей темой наших посланий обычно являлись не в меру строгие увещевания, а нередко и неприкрытые угрозы. «Бука, забирай свою мочалку, когда уходишь. Не оставляй ее на полу. С любовью, Сеймур». «Уолт, твоя очередь вести в парк З. и Ф. Вчера их водил я. Угадай кто». «В среду у них годовщина. Не ходите в кино и не слоняйтесь по студии после эфира, иначе заплатите неустойку. Тебя это тоже касается, Браток». «Мама сказала, Зуи чуть не съел «Финолакс». Не оставляй на раковине полу-ядовитые объекты, до которых он может дотянуться и съесть». Это, конечно, образцы непосредственно из детства, но и годы спустя, когда, во имя независимости или чего бы то ни было, мы с Сеймуром съехали и стали снимать отдельную квартиру, мы отступили от старого семейного обычая лишь номинально. То есть обмылки мы просто так не выбрасывали.
Юркнув в ванную с дневником Сеймура под мышкой и аккуратно заперев за собой дверь, я почти сразу заметил послание. И тут же определил по почерку, что написал его не Сеймур, а Бука. Чем бы она ни писала, текст получался чрезвычайно убористым, так что она легко уместила свое послание на зеркале: «Выше стропила, плотники. Входит жених, подобный Арею, выше самых высоких мужей[8]. С любовью, Ирвинг Сафо, бывший внештатный сценарист студии «Элизиум».
Прошу, будь счастлив счастлив
Далее следует точное воспроизведение страниц из дневника Сеймура, которые я читал, присев на край ванны. Мне кажется совершенно оправданным не указывать отдельных дат. Думаю, достаточно сказать, что все эти записи были сделаны в течение его службы в Форт-Монмуте, в конце 1941-го и начале 1942-го, за несколько месяцев до того, как был назначен день свадьбы.
«На построении сегодня был лютый холод, однако порядка шести человек только из нашего взвода потеряли сознание во время бесконечного исполнения «Звездами усыпанного знамени»[9]. Полагаю, если у тебя нормальное кровообращение, ты не можешь стоять в неестественной военной позе смирно. Особенно если держишь на карауле свинцовую винтовку. У меня нет ни кровообращения, ни пульса. Неподвижность мой дом. У меня прекрасное взаимопонимание с темпом «Звездами усыпанного знамени». Для меня его ритм – это романтический вальс».
«Мы получили увольнительные до полуночи, после парада. Я встретился с Мюриел в «Билтморе» в семь. Два бокала, два аптечных сэндвича с тунцом, затем кино, которое она хотела посмотреть, что-то с Грир Гарсон. Я несколько раз смотрел на нее в темноте, когда самолет сына Грир Гарсон пропал без вести. Она сидела с открытым ртом. Поглощенная, встревоженная. Полное отождествление с трагедией «Метро-Голдвин-Майер». Я благоговел от счастья. Как же я люблю ее невзыскательное сердце, как нуждаюсь в нем. Она взглянула на меня, когда дети в картине принесли котенка показать своей матери. М. любила этого котенка и хотела, чтобы я тоже любил его. Даже в темноте я чувствовал, что она испытывала отчуждение от меня, как обычно бывает, когда я не люблю автоматически то, что любит она. Позже, когда мы выпивали на вокзале, она спросила меня, не считаю ли я котенка «довольно приятным». Она отказалась от слова «милый». Когда это я успел отпугнуть ее от своего нормального словаря? Как есть, зануда, я привел определение сентиментальности Р. Х. Блайса: мы сентиментальны, когда уделяем предмету больше нежности, чем это делает Бог. Я сказал (нравоучительно?), что Бог, несомненно, любит котят, но, по всей вероятности, без разноцветных ботиночек на лапках. Он оставляет этот творческий штрих сценаристам. М. обдумала это и, кажется, согласилась со мной, но это «знание» приняла без восторга. Она сидела, покачивая свой бокал и чувствуя себя отделенной от меня. Ее тревожит, как ее любовь ко мне приходит и уходит, возникает и исчезает. Она сомневается в ее реальности просто потому, что она не так устойчиво приятна, как котенок. Бог свидетель, это грустно. Человеческий голос умышляет осквернить все на свете».
