Даже акустика в них, если не сказать больше, исключительно его. Иными словами, каждое его стихотворение настолько незвучно, настолько тихо, насколько, по его мнению, должно быть стихотворение, но встречаются там и разряды благозвучия (за неимением менее похабного словечка), действующие лично на меня так, словно кто-то – определенно, не вполне трезвый – открыл мою дверь, выдул на корнете три-четыре-пять безупречно музыкальных нот и исчез. (Мне никогда еще не встречался поэт, вызывающий впечатление корнетиста посреди стихотворения, тем более корнетиста-виртуоза, и я бы предпочел ничего больше не говорить об этом. И не скажу.) В пределах этой шестистрочной формы и престранной гармонии Сеймур делает со стихотворениями, думается мне, ровно то, что и должен был делать. Подавляющее большинство из этих ста восьмидесяти четырех стихотворений бесконечно не легкомысленны, но легкокрылы, и читать их может кто угодно и где угодно, даже вслух в наиболее прогрессивных сиротских приютах штормовыми ночами, но я бы не стал безоговорочно рекомендовать последние тридцать-тридцать пять стихотворений тем, кто не умер по крайней мере дважды в этой жизни, предпочтительно медленной смертью. У меня любимые, если я могу (а я могу) что-то выделить, это два заключительных стихотворения в собрании. Не думаю, что я кому-нибудь наступлю на мозоль, если просто-напросто расскажу, о чем они. Предпоследнее – о молодой замужней женщине и матери, переживающей то, что обозначено у меня в старом руководстве по брачным отношениям, как внебрачная любовная связь. Сеймур не дает нам описания своей героини, но она появляется в стихотворении, как раз когда этот его корнет выдает нечто экстраординарное, и мне она видится страшно хорошенькой, умеренно умной, безмерно несчастной и, что не исключено, проживающей в паре кварталов от музея Метрополитен. Однажды она очень поздно приходит домой после интрижки – глаза затуманены, помада размазана, как мне представляется, – и находит у себя на застеленной кровати воздушный шарик.
Кто-то просто положил его туда. Поэт не уточняет, но это должен быть большой надутый детский шарик, вероятно, зеленый, как Центральный парк весной. Другое стихотворение, последнее в собрании, – о том, как молодой вдовец, живущий в пригороде, садится однажды ночью у себя на лужайке, предположительно в пижаме и халате, и смотрит на полную луну. К нему подходит скучающая белая кошка, очевидно, его домашняя и почти наверняка бывшая домашняя любимица, и забирается ему на колени, и он дает ей укусить себя за левую руку, пока сам смотрит на луну. Это последнее стихотворение, надо заметить, вполне может представлять чрезвычайный интерес для моего рядового читателя по двум веским причинам. Я бы очень хотел обсудить их.
