Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Не слишком ли я разглагольствую о поэзии моего брата? Не слишком ли я многословен? Да. Да. Я слишком разглагольствую о поэзии моего брата. Я слишком многословен. И мне не все равно. Но мои причины продолжать и дальше в том же духе размножаются как кролики. Более того, хоть я и писатель счастливый, как я уже недвусмысленно заявил, клятвенно вас заверяю, что я не являюсь и никогда не являлся писателем веселым; мне милостиво была отпущена обычная профессиональная квота невеселых мыслей. Например, меня не вчера осенило, что, как только я закончу вспоминать все, что знаю о самом Сеймуре, не могу рассчитывать, что мне не хватит места, решительности или, в широком, но истинном смысле, предрасположенности вновь коснуться его поэзии. В этот самый миг, что не может не тревожить, стискивая руки и выговаривая себе за многословность, я, возможно, теряю шанс всей моей жизни – действительно последний шанс, думается мне – сделать окончательное бесцеремонное нелицеприятное и всеобъемлющее публичное заявление о месте моего брата в американской поэзии. Это нельзя пускать на самотек. Что я хочу сказать: когда я оглядываюсь на прошлое и вижу, слышу там полдюжины или чуть больше самобытных американских поэтов, а также бесчисленных талантливых эксцентриков и – особенно в новые времена – множество стилистически даровитых чудаков, я испытываю что-то близкое к убежденности, что у нас было всего трое-четверо, можно сказать, непроходных поэтов, и думаю, что Сеймура в конечном счете к ним причислят. Не в одночасье, verständlich[26] – zut[27], как по-вашему? Есть у меня догадка, пожалуй, чересчур передержанная догадка, что несколько первых волн критиков будут неявно принижать его стихи, называя их интересными или очень интересными, подразумевая или заявляя в откровенно невнятных выражениях, еще более гнусных, что это довольно скромные беззвучные вещицы, не сумевшие взойти на сцену современной западной словесности со своим встроенным заокеанским подиумом в комплекте с кафедрой, стаканом и кувшином с морской водой со льдом. Да только подлинный художник, как я заметил, все переживет. (Даже похвалы, как я счастливо подозреваю.) И вместе с тем я вспоминаю, как однажды в детстве Сеймур, взбудораженный и в желтой пижаме, сверкавшей в темноте, разбудил меня, когда я крепко спал. У него был такой вид, который мой брат Уолт называл «Эврика», и он хотел сказать мне, что, похоже, наконец, понял, почему Христос сказал никого не называть глупцом. (Этот вопрос не давал ему покоя всю неделю, поскольку такие слова, как мне кажется, звучали для него больше как совет Эмили Пост[28], нежели того, кто радел о Делах Отца.) Христос так сказал – Сеймур был уверен, что мне будет интересно это услышать, – потому, что нет никаких глупцов. Простаки есть, а глупцов нет. Ему казалось, что ради этого стоило разбудить меня, но, если я и признаю, что это так (а я признаю, безоговорочно), мне придется заключить, что, если дать достаточно времени критикам поэзии, даже они докажут, что не являются глупцами. Сказать по правде, эта мысль тяжеловата для меня, и я с радостью перейду к чему-нибудь другому. Вот я, наконец, и добрался до подлинной сути этой навязчивой и, боюсь, временами несколько язвительной трепанации поэзии моего брата. Я предвидел это с самого начала. Хотел бы я, бог свидетель, чтобы читатель перво-наперво сказал мне какую-нибудь гадость. (Чтоб вас там, с вашим завидным золотым молчанием.)

Меня преследует навязчивое, а в текущем 1959 году почти хроническое предчувствие, что, когда стихи Сеймура получат широкое и официальное признание как Первоклассная Поэзия (их выложат на видном месте в вузовских книжных, включат в программу курса современной поэзии), в мою скрипучую дверь станут ломиться студенты и студентки, по одному и несколько, с блокнотами наготове. (Достойно сожаления, что я вообще затронул эту тему, но уже вне всякого сомнения слишком поздно разыгрывать невинность, не говоря о великодушии, которым я не наделен, и должен признаться, что моя общепризнанно конфетно-букетная проза снискала мне титул одного из наиболее залюбленных всезнаек после Ферриса Л. Монахана, а многим молодым людям с кафедры филологии и так уже известно мое местожительство – сиди и не дыши; у меня следы их шин на цветочных клумбах.) По большому счету могу сказать без малейшего колебания, есть три вида студентов, обладающих и желанием, и дерзостью с самым невозмутимым видом дергать за бороду любых литературных гуру. К первому виду относятся юноши и девушки, любящие и до безумия уважающие всякую более-менее приличную литературу, и, если уж они не могут увидеться с Шелли, они станут разыскивать производителей отечественной, но достойной внимания продукции.