Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Мы с ним знали по-хорошему около дюжины гостей, еще человек десять только в лицо или со слов родителей, а остальных в лучшем случае где-нибудь видели. Кроме того, когда все прибывали, мы лежали в кровати. Но, наблюдая за гостями в течение трех с чем-то часов, усмехаясь им и, думаю, успев их полюбить, Сеймур, никого ни о чем не спрашивая, принес почти всем им – двоим-троим за раз и совершенно безошибочно – нужную одежду, и все мужчины получили свои шляпы. (С женскими шляпками у него возникла некоторая путаница.) Так вот, я не утверждаю, что подобный навык характерен для китайского или японского поэта, и ни в коем случае не намекаю, что он-то как раз и делает его тем, кто он есть. Но я действительно считаю, что, если китайский или японский стихотворец не может сходу понять, где чья одежда, шансы у его поэзии хоть когда-нибудь получить признание ничтожно малы. И восемь лет, на мой взгляд, это крайний возраст для овладения подобным навыком.

(Нет, нет, теперь я не умолкну. Мое Состояние вызывает у меня ощущение, что я уже не просто отстаиваю для брата звание поэта; я чувствую, что снимаю, пусть лишь на пару минут, все детонаторы со всех бомб в этом проклятом мире – это такая крохотная, несомненно, чисто временная светская учтивость, зато лично от меня.) Общеизвестно, что китайские и японские поэты тяготеют к простым темам, и попробуй я это оспорить, я бы почувствовал себя еще большим болваном, чем обычно, но дело в том, что слово «простые» я ненавижу как отраву, поскольку обычно его применяют – во всяком случае, в моих краях – для описания чего-то бессовестно-куцего, принципиально прагматичного, тривиального, пустопорожнего и урезанного. Даже не касаясь моих личных фобий, я не верю, что есть такое слово на каком бы то ни было языке – и слава богу, – которое могло бы стать критерием отбора материала у китайских или японских поэтов. Хотел бы я знать, кто смог бы подобрать слово для чего-то подобного: важный надутый сановник прогуливается у себя по двору, проговаривая в уме на редкость громогласную речь, которую он произнес тем утром в присутствии императора, и наступает с сожалением на эскиз тушью, кем-то оброненный или выброшенный. (Горе мне, в наши ряды затесался прозаик; мне приходится прибегать к курсиву, без которого обходятся восточные поэты.) Великий Исса радостно нам сообщает, что в саду цветет щекастый пион. (Ни больше ни меньше. Пойдем ли мы посмотреть его щекастый пион, это другое дело; в отличие от некоторых прозаиков и западных рифмоплетов, называть которых я не чувствую себя вправе, он нас ни к чему не обязывает.) Одно упоминание имени Иссы убеждает меня, что настоящий поэт не занимается отбором материала. Это материал выбирает его, а не он – материал. Щекастый пион не покажется никому, кроме Иссы, – ни Бусону, ни Сики, ни даже Басё. С определенными прозаическими поправками это же верно и для важного надутого сановника. Он не посмеет наступить с божественно-человеческим сожалением на лист бумаги для эскизов, пока на место не прибудет великий простолюдин, сукин сын и поэт Лао Дигао. Чудо китайской и японской поэзии в том, что чистый голос одного поэта совершенно идентичен голосу другого и вместе с тем совершенно отчетлив и самобытен. Когда Ли Бо в девяносто три года превозносят в лицо за мудрость и щедрость, он признается, что ему не дает житья геморрой. И напоследок для ясности: Гэ Хун говорит, что его покойный учитель совершенно не умел вести себя за столом, и по лицу у него катятся слезы. (Я рискую, как всегда, быть уличенным в свинском безразличии к Западу. У Кафки в дневнике есть строчка – у него их на самом деле немало, – которая легко могла бы ознаменовать китайский Новый год: «Только оттого, что шла под руку с милым, юная девушка украдкой оглянулась».) Что касается моего брата Сеймура… так вот, что касается моего брата Сеймура.

Ради этого семито-кельтского ориенталиста мне понадобится рдяно-новый абзац.