(Как я могу записать то, что сейчас записал, и оставаться счастливым? Но я счастлив. Похоже, моя озаренность, нерадостная, невеселая, до мозга костей, неугасима. Припоминаю только одного такого человека, какого мне довелось знать.) Вы не представляете, какие большие рукопотирательские планы были у меня на это самое место. Однако им, похоже, было суждено изысканно валяться в моей корзине для бумаг. Прямо здесь я намеревался разбавить два предыдущих полуночных абзаца парой лучистых острот, этакими перлами не-надорвите-животики, которые частенько, как мне кажется, заставляют зеленеть моих коллег-рассказчиков от зависти или тошноты. Таково было мое намерение, сказать на этом самом месте читателю, что, когда и, если ко мне заглянут молодые люди, чтобы узнать что-нибудь о жизни или смерти Сеймура, такую аудиенцию, увы, сведет на нет один мой курьезный личный недостаток. Я планировал обмолвиться – лишь вскользь, поскольку однажды эта тема, как я надеюсь, получит внушительное развитие, – что в детстве мы с Сеймуром провели без малого семь лет, отвечая на вопросы радиовикторины, и что с тех пор, как мы формально сошли с эфира, у меня сохраняется почти такое же отношение к людям, спрашивающим у меня хоть что-то, даже время, какое испытывала Бетси Тротвуд[30] к ослам. Затем я намеревался признаться, что после двенадцати лет преподавания в колледже меня теперь, в 1959 году, периодически настигают приступы того, что мои ученые коллеги достаточно лестно обозначают, как мне представляется, недугом Глассов – выражаясь простым языком, патологическим спазмом поясничной и нижней брюшной областей, заставляющим лектора в свободное от занятий время сгибаться пополам и нестись стремглав через улицу или заползать под большие предметы мебели, когда он видит, как к нему приближается кто-нибудь моложе сорока лет. Впрочем, ни одна из этих двух уловок здесь для меня не сработает. В обоих случаях имеется определенная доля извращенной правды, но явно недостаточно. Ибо меня настигло между абзацами ужасное безотчетное понимание того, что я жажду разговоров, расспросов, допросов об этом конкретном мертвеце. До меня только что дошло, что помимо множества других моих мотивов – и, надеюсь, не столь низменных – меня одолевает обычное тщеславие выжившего, состоящее в том, что он единственная живая душа, близко знавшая покойного. Пусть же они приходят – неоперившиеся и энтузиасты, академики и любопытствующие, долгие, краткие и всезнающие!
Пусть приезжают автобусами, спускаются с парашютами, увешанные фотоаппаратами. Разум бурлит приветственными речами. Одна рука тянется к моющему средству, другая – к грязному чайному сервизу. Покрасневший глаз оживленно моргает. Красная ковровая дорожка стелется!
Теперь очень деликатная тема. Грубоватая, несомненно, но деликатная, очень деликатная.
