Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Абсурдно говорить, что для большинства молодых людей интерес к поэзии заметно уступает интересу к тем немногим или многим подробностям жизни поэта, которые можно определить, пространно, технично, как одиозные. Однако такого рода одиозный тезис я бы не прочь как-нибудь предложить в качестве темы для хорошей диссертации. Так или иначе, я совершенно уверен, что, стоит мне попросить порядка шестидесяти девушек (самых порядочных девушек) с двух моих курсов «Пишем и издаемся» – большинство из них старшекурсницы, все филологини – привести цитату, любую цитату из «Озимандии» или хотя бы рассказать в общих чертах, о чем там идет речь, сомневаюсь, что хотя бы десять из них смогли это сделать, но готов поспорить на свои не взошедшие тюльпаны, что порядка пятидесяти из них сказали бы мне, что Шелли исповедовал свободную любовь и что одна из его жен написала «Франкенштейна», а другая утопилась[29]. Прошу иметь в виду, что лично меня эта мысль не шокирует и не возмущает. Я даже не считаю, что жалуюсь на что-то. Ведь, если нет никаких глупцов, значит, и я не глупец и заслуживаю неглупецкого воскресного понимания того, что, кем бы мы ни были, как бы жарко, как в доменной печи, ни горели свечи на нашем последнем деньрожденном торте, и насколько бы внушительных высот (интеллектуальных, моральных и духовных) мы все ни достигли, наше пристрастие ко всему одиозному или отчасти одиозному, включая, разумеется, и сплетни низменного и высокого порядка, остается неизменным, представляя собой, пожалуй, последний из наших плотских аппетитов, который надо удовлетворить или как следует обуздать. (Но боже мой, к чему все эти разглагольствования? Почему я не обращусь непосредственно к поэту для наглядности? Одно из ста восьмидесяти четырех стихотворений Сеймура – при первом прочтении оно вызывает шок; при втором раскрывается самым бодрящим гимном жизни из всех мне известных – рассказывает о почтенном старце на смертном одре в окружении распевающих священников и послушников, который напрягает слух, пытаясь расслышать, что прачка во дворе говорит о стирке соседа. Сеймур ясно дает понять, что старый джентльмен желал бы, чтобы священники распевали чуть потише.) Впрочем, я вижу, что столкнулся с обычной проблемкой, связанной с попыткой заставить очень удобное обобщение стоять смирно и покорно достаточно долго для того, чтобы поддержать определенную дикую предпосылку. Подобная разборчивость не доставляет мне удовольствия, хотя, по идее, должна бы. Мне кажется неоспоримой истиной, что множество людей во всем мире самых разных возрастов, культур и врожденных достоинств относятся с особенным пристрастием, даже горячностью в отдельных случаях, к художникам и поэтам, заслужившим репутацию не только своими выдающимися или изысканными произведениями искусства, но и некими вопиющими Изъянами личного порядка – живописным недостатком в характере или гражданской позиции, удобным для разбора романтическим пороком или зависимостью, как то крайний эгоцентризм, супружеская неверность, полная глухота, полная слепота, ужасная жажда, убийственный кашель, слабость к проституткам, половая распущенность или инцест, доказанное/недоказанное пристрастие к опиуму или содомии и тому подобное, смилуйся, боже, над несчастными ублюдками. Если самоубийство и не возглавляет этот перечень соблазнительных недугов творческих личностей, нельзя не заметить, что художник или поэт, покончивший с собой, всегда получает внушительный объем самого пристального внимания, нередко по причинам почти исключительно сентиментального свойства, как если бы он был (выражаясь гораздо грубее, чем мне бы того хотелось) лопоухим замухрышкой-коротышкой. В любом случае эта мысль, наконец-то высказанная, много раз не давала мне спать и, вероятно, не даст еще не раз.