Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Зачем я, главным образом, рассказываю все это, так это затем, чтобы доходчиво донести до вас мысль, что это курьезное наследие огней-рампы-на-трех-аренах составляло всепроникающую и наиважнейшую реальность для всех семерых детей в нашем семействе. Между прочим, двое младших, как я уже упоминал, профессиональные актеры. Но здесь невозможно провести четкую линию. Старшая из двух моих сестер, по всем внешним признакам образцовая пригородная домохозяйка, мать троих детей, совладелица гаража с двумя машинами, при всяком случае высшего восторга будет танцевать, практически буквально, чуть не до смерти; я видел, к своему ужасу, как она сорвалась с места и закружилась как ни в чем не бывало в мягких тапочках (в манере Пата и Мэрион Руни из шоу Неда Уэйберна) с моей племянницей на руках пяти дней от роду. Мой покойный младший брат Уолт, погибший в результате несчастного случая в послевоенной Японии (о нем я рассчитываю говорить в этих записках так мало, как только смогу, если намерен закончить их), тоже был танцором, пожалуй, менее спонтанным, но гораздо более профессиональным, нежели моя сестра Бука. Его близнец – наш брат Уэйкер, наш монах, наш севший на мель картезианец – в детстве тайно канонизировал У. К. Филдза[31] и перед образом этого вдохновенного и буйного, хоть и святого человека часами напролет практиковался в жонглировании самыми разными предметами, в том числе коробками из-под сигар, пока не достиг впечатляющего мастерства. (Семейное предание гласит, что в монастырь его определили – изначально он служил в миру, при «Астории», – дабы избавить от навязчивого искушения доставлять священную облатку к губам своих прихожан, отступив на два-три фута и элегантно бросая ее через левое плечо.) Что касается меня – Сеймура я предпочитаю оставить напоследок, – уверен, ясно и без слов, что я тоже танцую. При желании, разумеется. Кроме того, могу сказать, что часто чувствую, словно за мной смотрит, хоть и несколько хаотично, прадедушка Зозо; я чувствую, что он таинственным образом заботится, чтобы я не запутался в своих невидимых клоунских штанах, когда прогуливаюсь по лесу или вхожу в классную комнату, и, может быть, следит еще за тем, чтобы мой выбеленный нос периодически смотрел на восток, когда я сижу за пишущей машинкой.

Наконец, и жизнь нашего Сеймура, равно как и его смерть, несет на себе отпечаток этого «заднего фона» ни на йоту не меньше, чем у любого из нас. Я уже говорил, что в своих стихотворениях он, на мой взгляд, делится лично пережитым и совершенно раскрывается, хотя ни в одном из них, даже когда его седлает Муза Абсолютной Радости, не обронит ни единой действительно автобиографической пустельги. А это, как я полагаю, хоть и не всем такое придется по вкусу, чистейший водевиль – традиционный первый акт, человек балансирует словами, эмоциями, золотым корнетом на подбородке вместо привычной трости, хромовым столиком и бокалом с водой вместо шампанского. Но я хочу вам рассказать нечто гораздо более откровенное и существенное. Я ждал такого случая: в Брисбене, в 1922 году, когда нам с Сеймуром было по пять и три, Лес с Бесси выступали пару недель вместе с Джо Джексоном – внушавшим трепет Джо Джексоном на никелированным трюковом велосипеде, сверкавшем получше платины до самых последних рядов. Много лет тому назад, когда только разразилась Вторая мировая война, а мы с Сеймуром переехали в отдельную нью-йоркскую квартирку, как-то под вечер к нам нагрянул отец – Лес, как я буду называть его в дальнейшем, – по пути домой с игры в пинокль. По всей вероятности, ему весь день доставались неважнецкие карты.

Так или иначе, он зашел, твердо вознамерившись не расставаться со своим пальто. Присел.

Нахмурился на мебель. Перевернул мне руку, проверить сигаретные ожоги на пальцах, затем спросил Сеймура, сколько сигарет в день он выкуривал. Ему показалось, что в бокале у него муха. В конце концов, когда разговор – на мой взгляд, по крайней мере – превратился черт знает во что, он резко встал и подошел к фотографии с ним и Бесси, с некоторых пор висевшей на стене. Он сверлил ее взглядом с минуту, если не дольше, затем развернулся с прытью, давно не удивлявшей никого в семье, и спросил Сеймура, помнит ли он, как Джо Джексон катал его, Сеймура, на руле своего велосипеда по всей арене, круг за кругом. Сеймур, сидевший в старом вельветовом кресле в другом конце комнаты, в голубой рубашке, серых слаксах и мокасинах со сломанными стойками, с сигаретой в руке и порезом от бритвы на лице, ответил без заминки с самым серьезным видом, в манере, в какой всегда отвечал на вопросы Леса – так, словно отвечать на его вопросы было любимым в жизни занятием Сеймура. Он сказал, что не уверен, а слезал ли вообще с прекрасного велосипеда Джо Джексона. И, помимо огромной сентиментальной ценности лично для моего отца, такой ответ был во множестве смыслов правдой, правдой и ничем, кроме правды.