Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

В эту волшебную четверть часа, если ты терял шарики, ты просто терял шарики. Айра тоже, думается мне, завис вне времени, а раз так, все, что он выигрывал, это просто шарики. Из этой тишины – и совершенно в ее тональности – меня позвал Сеймур. Это вызвало приятный шок, внезапное чувство, что есть кто-то третий во вселенной, и это чувство подкреплялось тем, что это был Сеймур. Я обернулся, полностью, и подозреваю, что Айра тоже. Под навесом нашего дома только что зажглись круглые яркие лампочки. Сеймур стоял перед навесом на самом бордюре, лицом к нам, балансируя на краю, убрав руки в прорезные карманы пальто на овчинной подкладке. Из-за лампочек под навесом его лицо было в тени, затемнено. Ему было десять.

По тому, как он балансировал на краю бордюра, по положению рук, по… показателю икс я тогда понял, как понимаю и сейчас, что он всецело сознавал волшебство момента. «Ты мог бы не так сильно целиться? – спросил он меня, не сходя с места. – Если ты его выбьешь, когда целишься, тебе просто повезет». Он говорил, обращался ко мне, однако не нарушал волшебства. Тогда его нарушил я. Вполне сознательно. «Какое же это везение, когда я целюсь?» Сказал я ему не громко (несмотря на курсив), но с большим раздражением в голосе, чем действительно чувствовал. Какое-то время он ничего не отвечал, все так же балансируя на бордюре, и смотрел на меня, как я смутно понимал, с любовью.

«Именно что везение, – сказал он. – Ты обрадуешься, если выбьешь его шарик, Айрин шарик, разве нет? Ведь обрадуешься? А если ты радуешься, выбивая чей-то шарик, значит, ты втайне как бы не очень-то и ожидаешь этого. Значит, в этом должна быть доля везения, должна быть такая приличная доля случайности». Он сошел с бордюра, не вынимая рук из карманов пальто, и подошел к нам. Но Сеймур-мыслитель не перешел сумеречную улицу в два счета, или так мне показалось. В этом свете со спины он приблизился к нам словно лодка. Однако гордость – одна из самых быстрых вещей в мире, и между нами еще оставалось пять футов, когда я выпалил Айре: «Все равно уже темнеет», эффективно прервав игру.

От этого маленького пентименто[46], или что это было, меня прошиб пот буквально с головы до ног. Хочется сигарету, но моя пачка кончилась, и у меня нет желания вставать с этого кресла. О боже, до чего благородная профессия. Насколько хорошо я знаю читателя? Сколько я могу рассказать ему, чтобы не смутить невзначай его или себя? Я могу сказать ему следующее: в его разуме уже уготовано место каждому из нас. До последней минуты я видел свое четыре раза в жизни. Сейчас – пятый. Я собираюсь растянуться на полу примерно на полчаса. Прошу меня извинить.

Это мне подозрительно напоминает примечание к программке, но, учитывая театральность предыдущего абзаца, я чувствую, что этого следовало ожидать. С тех пор прошло три часа. Я заснул на полу. (Я уже пришел в себя, дорогая баронесса. Боже правый, что вы могли подумать обо мне? Вы ведь позволите, умоляю вас, чтобы я велел принести нам преинтересную бутылочку вина. Это с моих личных виноградничков. И думаю, вы вполне могли бы) Я хотел бы заявить – так кратко, как только сумею, – что, чем бы ни была вызвана пертурбация на странице три часа назад, я ни в малейшей мере не был и не собирался быть одурманен моими способностями (моими скромными способностями, Баронесса) почти абсолютной памяти. Как только я дошел, или довел себя, до состояния нестояния, я уже не твердо сознавал, что говорил Сеймур – или самого Сеймура, если уж на то пошло. Что, по существу, поразило меня, выбило из колеи, так это, думается мне, внезапное осознание того, что Сеймур – это мой велосипед «Давега». Я прождал большую часть жизни, когда у меня возникнет хотя бы малейшее побуждение, не говоря о требуемой решимости, чтобы отдать «Давегу». Я, конечно, спешу объясниться:

Как-то раз, когда нам с Сеймуром было по пятнадцать и тринадцать, мы вышли под вечер из нашей комнаты, чтобы послушать по радио, полагаю, Ступнэгла и Бадда[47], и застали великий, зловеще приглушенный сумбур в гостиной. Там было всего трое человек – наш отец, наша мать и наш брат Уэйкер, – но есть у меня ощущение, что где-то поблизости, в укромных местах, грели уши и младшие. Лес ужасно раскраснелся, Бесси поджала губы до полного исчезновения, а наш брат Уэйкер – ему на тот момент, согласно моим подсчетам, было в точности девять лет и четырнадцать часов – стоял у пианино в пижаме, босиком, и по лицу у него катились слезы. Моим первым побуждением в семейной ситуации такого рода было дать стрекача, но поскольку Сеймур, по всей видимости, уходить не собирался, я тоже остался.