Нагни мячик, к сведению сельских читателей, это игра в мячик, для которой нужен каменный лестничный пролет или парадная лестница жилого дома. Играя, мы бросали резиновый мячик о какое-нибудь гранитное архитектурное украшение – популярный манхэттенский гибрид греко-ионической и римско-коринфской лепнины – вдоль фасада нашего квартирного дома, примерно на уровне пояса. Если мячик отскакивал на улицу или через нее, до дальнего тротуара, и его никто не ловил на лету из другой команды, он засчитывался как внутренний удар, как в бейсболе; если его ловили – и такое случалось частенько, – игрок выбывал. Попадание в яблочко засчитывалось только тогда, когда мячик пролетал достаточно высоко и сильно, чтобы попасть в стену здания через улицу, если при этом его не ловили на отскоке. В наши дни мячики нередко долетали до стены напротив, но очень редко, когда быстро, низко и достаточно хитро, чтобы их не перехватили. Сеймур попадал в яблочко почти каждый раз, как бросал. Когда другие мальчишки в квартале попадали разок, считалось, что это пипец – для той или иной команды, – а у Сеймура пипец случался, когда он не попадал в яблочко. Но, что самое поразительное и поразительно уместное по данной теме, он бросал мячик как никто во всем районе. Каждый из нас, если в жизни мы были правшами, как и он, становился чуть левее шероховатой ударной поверхности и бросал мячик резким движением сбоку. Сеймур же смотрел прямо в нужную точку и бросал мячик ровно сверху вниз – движением очень похожим на его нелепый и вопиюще провальный удар сверху в пинг-понге или теннисе, – и мячик свистел прямо у него над головой, заставляя чуть пригнуться, к самым, как говорится, к трибунам. А если вы пытались повторить за ним (в частном порядке или под его положительно ревностным наставничеством), вы либо выбывали из игры, либо (чертов) мячик отскакивал вам прямо в лицо. Дошло до того, что никто во всем квартале не хотел играть с ним в нагни мячик, даже я. Тогда он принялся либо заниматься с нашими сестрами, посвящая их в тонкости игры, либо превращал ее в чрезвычайно эффектный солитер, когда мячик рикошетил от здания напротив прямо ему в руки, так что ему даже не приходилось сходить с места, чтобы поймать его на излете. (Да, да, я слишком рассусоливаю, но все это чертовски манит меня по прошествии почти тридцати лет.) Таким же чертякой он был и в шариках по бордюру. В шариках по бордюру первый игрок посылает, или подает свой шарик, свой снаряд, футов на двадцать-двадцать пять по краю переулка, где не припаркованы машины, чтобы шарик катился вдоль бордюра. А второй игрок пытается выбить его, посылая свой шарик с той же стартовой линии. Получалось мало у кого, поскольку что угодно могло отклонить шарик от прямого курса: сама неровность улицы, неудачный отскок от бордюра, комок жвачки, да любой из сотни видов типично нью-йоркского мусора, не говоря, собственно, о заурядной лажовой меткости. Если второй игрок промазывал с первого раза, его шарик обычно останавливался в самой близкой уязвимой позиции для первого игрока, который старался выбить его в свою очередь. Восемьдесят-девяносто раз из ста в этой игре, бросал ли он первым или последним, Сеймур бывал непобедим. С большой дистанции он выбивал ваш шарик по довольно широкой дуге, словно в боулинге, когда бросают с правого края штрафной линии. Здесь тоже его стойка, его позиция всех бесили своей непредсказуемостью. Если все в квартале, бросая с большой дистанции, метали шарик снизу, Сеймур свой шарик посылал боковым – от запястья – замахом, примерно как бросают блинчики по воде. И опять же подражание было катастрофическим. Бросить, как он, значило потерять все шансы на малейший контроль над шариком.
Думаю, что к следующей истории часть моего разума загодя подбивала клинья. Сам я не думал о ней долгие годы.
Как-то раз предвечерней порой, в ту смутно-водянистую четверть часа, когда в Нью-Йорке только что зажглись фонари и зажигаются габаритные огни машин – одни зажглись, другие еще нет, – я играл в шарики по бордюру с мальчиком по имени Айра Янкауэр, на дальней стороне переулка, прямо напротив холщового навеса нашего дома. Мне было восемь. Я применял Сеймурову технику, точнее, пытался – его боковой замах, которым он посылал шарики по широкой дуге точно в цель – и уверенно проигрывал. Уверенно, но безболезненно. Ведь то было время дня, когда мальчики из Сити Нью-Йорка становятся похожи на мальчиков из Тиффина[45], Огайо, слышащих отдаленный свисток поезда, когда последнюю корову заводят в коровник.
