Выше стропила, плотники. Сеймур. Представление полностью

Столь же сокрушителен и столь же свиреп был он в теннисе. Играли мы часто. Особенно в мой четвертый год в колледже, в Нью-Йорке. Он уже преподавал в том же учреждении, и я трепетал почти каждый бесспорно погожий день, особенно весной, потому что знал, что сейчас мне под ноги бросится какой-нибудь молодой человек, точно Юный Менестрель, и протянет записку от Сеймура о том, что правда ведь сегодня восхитительный денек, и как насчет сыграть в теннис попозже? Я отказывался играть с ним на университетских кортах, опасаясь, что кто-нибудь из моих друзей или его – особенно кто-нибудь из его странноватых Kollegen – мог бы заметить его в действии, так что мы обычно ходили на Корты Рипа на Девяносто шестой улице, где частенько зависали. Одной из самых бесплодных стратагем, что я разработал, состояла в том, чтобы намеренно держать теннисную ракетку и кеды дома, а не в шкафчике в студгородке. Впрочем, было в этом и крошечное благоразумие. Обычно я получал крупицу сострадания, пока переодевался перед тем, как идти к нему на корты, и довольно нередко кто-нибудь из моих сестричек или братишек сочувственно провожал меня до входной двери и помогал ждать лифт.

Во всех без исключения карточных играх – лови рыбу, покер, казино, червы, пиковая дама, аукцион или заказ – он был сущим кошмаром. Впрочем, игры вроде лови рыбу были интересны для зрителей. Он играл с близнецами, когда они были маленькими, и постоянно намекал им, чтобы они спрашивали, нет ли у него четверок или валетов, или тщательно покашливал, открывая руку. В покере он тоже блистал. Я прошел через краткий период в старшие подростковые годы, когда вел полуприватную напряженную провальную игру по превращению в хорошего тасовальщика, рядового малого, и нередко приводил домой людей сыграть в покер. Сеймур часто к нам подсаживался. Требовалось прилагать усилия, чтобы не замечать, когда он был нагружен тузами, потому что он сидел и ухмылялся, по выражению моей сестры, словно Пасхальный заяц с полной корзинкой яиц. Что еще хуже, у него была привычка держать стрейт или фул-хаус, или что получше, и не поднимать или хотя бы уравнивать ставку с кем-то, кто ему нравился, даже если он сидел с парой десяток на руках.

В четырех из пяти подвижных игр он был лопухом. В младшей школе, когда мы жили на 110-й и Драйв, после полудня мы обычно играли в какие-нибудь командные игры в переулках (стикбол, хоккей на роликах), либо, что бывало чаще, на лужайке, приличного размера собачьей площадке возле скульптуры Кошута, на Риверсайд-драйв (футбол или соккер). В соккере или хоккее у Сеймура была привычка, на редкость несносная для его команды, ринуться в центр поля – часто блестяще – и застыть, давая вражескому вратарю время занять непробиваемую позицию. В футбол он играл очень редко и то лишь в тех случаях, когда какой-нибудь команде не хватало игрока. Я играл постоянно. Насилие меня не отвращало, просто я обычно до смерти его боялся, так что мне не приходилось выбирать, играть или не играть; я даже организовывал эти чертовы игры. В тех редких случаях, когда с нами играл Сеймур, невозможно было заранее понять, будет он для своей команды находкой или обузой. Чаще всего его первым выбирали для какой-нибудь командной игры, потому что он был определенно юрким как уж и прирожденным мяченосцем. Если в центре поля, когда он нес мяч, он внезапно не проникался теплыми чувствами к встречному перехватчику, он бывал явной находкой для команды. Но, как я сказал, невозможно было толком понять, принесет он пользу или запорет игру. Как-то раз, в один из редчайших и сладчайших моментов, когда моя команда скрепя сердце позволила мне оббежать с мячом один край, Сеймур, игравший за другую команду, обескуражил меня, когда я ринулся в его сторону, своим донельзя радостным видом, словно это было неожиданной и совершенно судьбоносной встречей. Я встал почти как вкопанный, и кто-то, конечно, уложил меня, выражаясь по фене, словно тонну кирпичей.

Я слишком разошелся об этом, я знаю, но я уже на самом деле не в силах остановиться. Как я сказал, в некоторых играх на него было приятно смотреть. Прямо-таки в непростительной степени. Под этим я имею в виду, что есть такая степень превосходства в играх или спорте, которая нас особенно бесит, когда ее показывает незачетный оппонент, однозначный «козел» того или иного рода: Бесформенный Козел, Выпендрежный Козел или просто стопроцентный Американский козел, что, разумеется, варьируется от тех, кто применяет против нас с большим бесперебойным успехом дешевое или худшее снаряжение, до победителя соревнований с беспричинно счастливым, хорошим лицом.

Единственным преступлением Сеймура, когда он показывал превосходство в играх, была Бесформенность, но это было тяжкое преступление. Я думаю прежде всего о трех играх: нагни мячик, шарики по бордюру и бильярд. (Бильярд я должен отложить до другого раза. Для нас это была не просто игра, а почти протестантская реформация. Мы гоняли шары перед или после почти каждого важного кризиса нашего юношества.)