Сейчас без четверти час ночи, и я сижу здесь с десяти, пытаясь, пока физический Сеймур остается на странице, найти способ представить его Атлетом и Игроком без того, чтобы вывести из себя тех, кто ненавидит спорт и игры. На самом деле мне тошно и гадко оттого, что я не могу подступиться к этому иначе, как через извинение. Хотя бы потому, что я приписан к кафедре английского языка, два члена которой, по крайней мере, на пути к тому, чтобы стать признанными поэтами с устоявшимся репертуаром, а третий – литературный критик, имеющий здесь огромный вес, на академическом Восточном Берегу, внушительной величины специалист по Мелвиллу. Все эти трое (они тоже неровно ко мне дышат, как несложно догадаться) склонны проявлять в разгар бейсбольного сезона, как это мне видится, не в меру прилюдное рвение к телевизору и холодному пиву. К сожалению, этот оплетенный плющом камешек не столь разрушителен при данных обстоятельствах, ведь бросаю я его из стеклянного дома. Я сам всю жизнь являюсь бейсбольным фанатом и не сомневаюсь, что в черепе у меня есть область, которая должна напоминать днище клетки для птиц из обрывков старых Спортивных Колонок. Да что там (и я считаю это последним словом в интимных писательско-читательских отношениях), вероятно, одной из причин, что в детстве я больше шести лет подряд оставался в эфире, было то, что я мог сообщить Ребятам из Радиолэнда, какие планы всю неделю вынашивали братья Уэйнеры[43] или, что вызывало еще большее впечатление, сколько раз Кобб[44] украл третью базу в 1921 году, когда мне было два. Неужели эта тема до сих пор малость задевает меня?
Разве я еще не примирился с теми днями юности, когда убегал с «Реалити» и садился в надземку на Третьей авеню, спеша в свою норку у третьей базы на «Поло-граундс»? Даже не верится. Может, отчасти дело в том, что мне сорок, и я думаю, что давно настало время, чтобы всех писателей для мальчишек изрядного возраста попросили очистить бейсбольные площадки и арены для боя быков? Нет. Я понял – боже мой, понял, – почему никак не решаюсь представить Эстета Атлетом. Я не думал об этом долгие годы, но вот ответ: с нами на радио выступал один исключительно умный и приятный мальчик – некий Кёртис Колфилд, которого в итоге убили в ходе одной из высадок в Тихом океане. Как-то раз он забрел со мной и Сеймуром в Центральный парк, и я обнаружил, что мяч он бросает так, словно у него две левые руки – короче, как большинство девчонок, – и я до сих пор вижу взгляд, каким Сеймур посмотрел на меня, услышав мой критический ржач, жеребцовый. (Как мне отмахнуться от этого глубинного психоанализа? Я что, переметнулся на Другую Сторону? Может, мне повесить на дверь табличку?)
Хватит этого. С. любил спорт и игры, как домашние, так и уличные, и обычно бывал в них чрезвычайно хорош или чрезвычайно плох – редко что-то среднее. Пару лет назад моя сестра Фрэнни сообщила мне, что одно из ее Первых Воспоминаний – это как она лежит в люльке (словно Инфанта, надо полагать) и смотрит на Сеймура, играющего с кем-то в пинг-понг в гостиной. На самом деле, думается мне, люлька, о которой она говорила, была старой побитой кроваткой на колесиках, в которой сестра Бука катала ее по всем апартаментам, задевая за дверные косяки, пока не достигала центра активности. Впрочем, более чем вероятно, что она действительно видела в младенчестве, как Сеймур играл в пинг-понг, а его неведомым и явно бесцветным оппонентом вполне мог быть я сам. Играя с Сеймуром пинг-понг, я обычно вымораживался до полной бесцветности. Все равно что состязаться с самой Матерью Кали, многорукой и усмехающейся без малейшего интереса к счету. Он бил, он рубил, он бросался за каждым вторым или третьим мячом, как будто это была свеча, которую ничего не стоило размазать. Примерно три из пяти подач Сеймура либо попадали в сетку, либо летели к чертям мимо стола, так что вы с ним практически не обменивались ударами. Однако он никогда не придавал особого значения этому обстоятельству и всегда удивлялся и ужасно извинялся, когда оппонент терял терпение и брюзжал, что ему надоело гоняться за его мячиками по всей чертовой комнате, выуживать их из-под кресел, дивана, пианино и из этих ужасных щелей за книжными полками.
