— Решат умел грубо высмеять почти все что угодно, — сказал ему я, — особенно если с этим связывались какие-то высокие слова. Такие громкие слова, как правосудие, грядущее или ответственность, будили в нем все самое худшее. Страшно представить его членом твоей семьи, или твоим спутником в путешествии, или компаньоном в каком-нибудь деле, где нужно взаимное доверие, но общаться с ним по паре часов в день было весело. Махмуд был совсем не похож на него — всегда улыбался, мягкий, добрый друг. Были и другие, которых я знал хуже, приехавшие отовсюду: из Индии, Вест-Индии, Малайзии, Ирана.
— Удивительно, — заметил папа. — А мне представлялось, что тебя окружают там сердитые джентльмены и высокомерные леди.
— И они тоже, но не только, — сказал я. — Это не так просто, как те глупости, которые они говорят нам о нас самих, или те, в какие мы предпочли поверить. Во всяком случае, там не только сердитые джентльмены и высокомерные леди — есть и голодные, и глупые, и добродетельные.
— Да, я знаю, — ответил папа, улыбаясь моей горячности.
— В Лондон как-то стекается целый мир, — сказал я. — Британцы никогда никого не оставляли в покое, они выжимали из каждого места самое лучшее и везли его к себе, а теперь вся эта рвань, турки и негры, едет к ним за своей долей.
— Расскажи мне о Махмуде, твоем мягком улыбчивом друге, — попросил он.
— Когда мы с ним познакомились, я еще не знал, что в Сьерра-Леоне тоже есть мусульмане. Он сказал, что их там три четверти от всего населения, и сначала я ему не поверил. Я всегда считал, что Сьерра-Леоне — это страна, которую придумали англичане, чтобы отправлять туда освобожденных рабов-африканцев, миссионерская резервация, где живут одни ревностные христиане. Наверное, я где-нибудь об этом прочел или услышал на уроках истории, а потом дофантазировал, что перед тем, как заселить туда бывших рабов, эти края очистили от прежних жителей. Единственной книгой о Сьерра-Леоне, знакомой мне в то время, был какой-то роман Грэма Грина, и я не помню, чтобы там упоминалось о мусульманах, если не считать продажных сирийцев, о которых все персонажи-англичане говорили с издевкой. Так люди вроде тебя и меня и узнавали о многих частях мира — от авторов, открыто нас презирающих. Решат говорил, что Кипр тоже на три четверти мусульманский, просто греки с британцами фальсифицируют статистические данные, но он врал. Решат всегда хватал через край, а когда его на этом ловили, отвечал смехом, как будто он с самого начала хотел всего лишь эксцентрично пошутить.
Потом я рассказал отцу про мистера Мгени и Дом ОАЕ.
— Я снимал в этом доме комнату, — объяснил я. — Мы называли его так, потому что все жильцы были из Африки. А сам мистер Мгени жил по соседству. Он родился в Малинди… нет, не в нашем Малинди, а в кенийском… но по национальности тоже был суахили, как мы. Тогда я дружил еще с Питером и Мэнни, а позже, в Брайтоне, с Бэзилом и Софией, но потом потерял связь со всеми.
— Значит, оставаться ты не хочешь, — сказал папа.
Я сказал, что хочу, но и уехать мне тоже хочется. В детстве я иногда слышал по ночам, как где-то лают и воют собаки. Тогда я с ужасом думал, что слышу вой грешных душ, которые созывают на свое мерзкое сборище себе подобных, — все мы детьми нахватались такой чепухи, — и что если я не зажму уши и не накроюсь с головой одеялом, то волей-неволей отправлюсь туда и присоединюсь к ним. Сейчас я чувствовал что-то в этом роде, хотя и не совсем буквально. Если я останусь, мне придется зажать уши и накрыться с головой, чтобы противостоять соблазну присоединиться к остальным падальщикам, питающимся отбросами со стола богатых людей. Остаться значило жить в покое и довольстве, пусть относительном; это значило ходить по знакомым улицам, встречаться с теми, кого знаешь с детства, и дышать воздухом, похожим на старую любовь.
— Но я променял свою свободу на случайность, — сказал я, — или, по крайней мере, на случайность, обусловленную цепочкой вытекающих друг из друга событий, которые я не мог изменить и на которые не мог повлиять. Моя свобода не важна ни для кого, кроме меня, а в каком-то смысле не важна вовсе. Но она заставляет меня мучиться над выбором: остаться или вернуться к жизни, которая постепенно высушивает меня, так что я боюсь в конце концов зачахнуть, как мистер Мгени. И все же я чувствую, что должен вернуться к этой ущербной жизни и терпеть, пока она не вознаградит меня чем-нибудь, хотя этого вполне может и не произойти. За все эти годы я не добился ничего серьезного. Не знаю, чего я ждал. Когда мне сообщили, что мама умерла, а ты вернулся на родину, меня тоже потянуло обратно. Я приехал, чтобы услышать от тебя то, о чем мама никогда не смогла бы мне рассказать. Думаю, после твоего ухода ей оставалось только идти дальше по дороге, на которую она ступила, и нести свой груз так, будто она взвалила его на себя по доброй воле. Вряд ли она когда-нибудь нашла бы в себе силы это обсуждать.
Папа покачал головой.
