Я не мог признаться им, что меня пугает перспектива остаться наедине с женщиной — по крайней мере, так казалось мне самому, несмотря на мои физические потребности. Не то чтобы у меня не было естественных стремлений и желаний, и я делал все необходимое, чтобы удовлетворить их, но стоило мне вообразить интимную встречу с женщиной, как на меня накатывали тошнота и тревога и мне приходилось гнать от себя память о гнетущем молчании моего отца и гасить вспыхивающие в мозгу образы встреч моей матери с тем человеком, сжимающим ее в своих грубых объятиях. В моем представлении пойти на интимную близость значило уступить жестокой и бесстыдной силе, и сама мысль об этом наполняла меня своего рода ужасом.
Дорогая мама!
Саламу на баада йа саламу. Я думаю о тебе часто, хотя со времени моего последнего письма к тебе прошло уже много месяцев. Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что не могу ничего забыть и страшно скучаю по дому. Мне не хватает знакомых лиц и наших старых улочек. Я закрываю глаза и чувствую, как иду по той или другой улице, чуть наклоняясь влево, когда поворачиваю на Почтамтскую или иду по переулкам к рынку и слышу, как позади меня взвизгивают на мокрой дороге велосипедные шины. Мне не хватает звуков и запахов, которые я знаю, не зная этого. Некоторые картины возвращаются ко мне со всеми подробностями, хотя я даже не помню, что видел их, и мне больно оттого, что они так далеки. Я не понимаю, почему не могу избавиться от этой мучительной тоски. Отчего бы разным местам не быть одинаково хорошими? Меня гложет одна мысль, которую я до сих пор к себе не подпускал: а вдруг ты предала меня, отправив сюда с дядей Амиром, чтобы я не путался у тебя под ногами, поскольку не знала, какой от меня еще может быть прок?
Я начал снова.
