Дорогая мама!
Вот уже несколько месяцев как я переехал на Гвинеа-лейн. Параллельно с учебой я работал в разных местах и скопил немного денег. Заодно мне удалось увидеть одним глазком множество разных миров, и, хотя практической пользы от этих впечатлений пока мало, они усложнили мое понимание того, что я знал раньше. А может быть, только думал, что знал. Зима почти кончилась, но иногда она путается у весны под ногами почти до самого мая и даже до июня. Тогда кажется, что холод уже навсегда, что в жизни больше не будет никаких перемен и я никогда отсюда не вырвусь.
В сентябре исполнится три года с тех пор, как я сюда приехал, и у меня такое чувство, что все это время я простоял неподвижно, пока вокруг меня горами нарастали развалины. Я работал изо всех сил и узнал много нового, особенно в этом году, о себе и о других людях, которые часто проявляли ко мне удивительную доброту. Не знаю, чем я заслужил такое доброе отношение, в первую очередь со стороны мистера Мгени. Я ничего для этого не сделал, и это нельзя объяснить какими-то моими достоинствами. Я даже не представлял себе, что страх и заботы могут совмещаться с таким великодушием. Какими сложными, оказывается, бывают люди! Мистер Мгени приглашает меня ужинать со своей семьей, помогает с работой и так далее. Я жалею, что у меня не хватает смелости браться за все подряд — тогда я точно добился бы успеха. Чего у меня в избытке, так это робости и осторожности, и еще я постоянно боюсь кого-нибудь обидеть.
Я думаю о тебе и папе и стараюсь понять. Как ты думаешь, папе понравилось в Куала-Лумпуре? У тебя нет никаких вестей? Привет Мунире.
Когда я помогал мистеру Мгени с его подрядами, он не только рассказывал мне о том о сем, но и расспрашивал меня о моей жизни. Например, о колледже — и терпеливо слушал, как я распространяюсь об очередной книге из нашей программы: о сцене, с которой начинается «Радуга»[42], или об аллюзиях на корабли с рабами в «Сказании о Старом Мореходе»[43], или еще о чем-нибудь таком, к чему он не испытывал ни малейшего интереса, но чем я, однако, потчевал его безо всякой пощады. Временами он задавал осторожные вопросы более личного свойства. Поначалу я отмалчивался, но он упорствовал, и наконец я сдался, оправдываясь перед собой тем, что мне не оставили выбора.
— Что привело тебя сюда? — спросил он меня как-то раз, когда мы ремонтировали верхний этаж дома на Олд-Кент-роуд.
Мы обдирали на лестнице старые обои, наступила короткая пауза, и тут он задал мне этот вопрос. Я и сам часто задавал его себе в минуты усталости: что я здесь делаю? Теперь, прозвучав из уст другого человека, он вдруг показался мне настолько бессмысленным, а ответ на него — настолько очевидным, что я отреагировал не сразу. Потому что так вышло. Должно быть, мистер Мгени решил, что я чего-то не понял, поскольку повторил свой вопрос с уточнением:
— Что привело тебя сюда, в Лондон?
— Меня привел дядя, — сказал я.
Мистер Мгени подождал немного, затем снова нарушил молчание:
— Ладно, тебя привел дядя, очень остроумно. И зачем?
— Он устроил меня в колледж учиться бизнесу, но я не справился, и он меня прогнал, — объяснил я.
Мы вернулись к работе, и некоторое время мистер Мгени переваривал эту информацию. Потом он спросил:
— Твой дядя живет в Лондоне?
— Да, — ответил я, старательно соскребая обои и даже слегка отвернувшись от него.
