Оставшись один, Джаффер временно превратил фамильную галантерею в букинистический магазин: теперь вместо рулонов ткани на полках лежали груды книг, а часть из них стояла корешками вверх прямо на прилавке. Мы договорились, что, если я куплю целый ящик, он даст мне скидку. Так что мы вместе обошли весь зал и даже заглянули на склад, причем Джаффер, который любил свой магазин и всегда мечтал иметь такой, не жалел для меня советов и подсказок. Он говорил так, будто отобрал чуть ли не весь ассортимент лично, — а может, просто изображал из себя знатока, как свойственно продавцам. Я составил коллекцию из детективов и вестернов, подвернувшихся под руку, четырехтомного собрания сочинений Вальтера Скотта (потому что успел посмотреть фильм «Айвенго»), сокращенной «Тысячи и одной ночи», старой детской энциклопедии (ее Джаффер добавил в подарок) и полного собрания сочинений Шекспира в одном томе, выпущенного издательством Collins. Несмотря на мельчайший шрифт и тоненькую, как папиросная, бумагу, Шекспир все равно был солидный и увесистый, толщиной не меньше двух дюймов.
Раньше я не читал ни одной шекспировской пьесы, так что дома открыл эту книгу с любопытством, почти не сомневаясь, что ее содержимое меня ошеломит. Я заглянул в начальные сцены нескольких знаменитых пьес: «Юлий Цезарь», потому что в нашем школьном учебнике был монолог Марка Антония, «Макбет», потому что я видел сделанный по ней комикс и знал, что там есть ведьмы и призраки, «Венецианский купец» из-за жутковатой выдумки с фунтом плоти, — но в каждом случае мне удалось осилить не больше пары страниц. Тогда я взялся за другую и втянулся в текст легко и быстро. Это были «Два веронца», и я читал эту пьесу до поздней ночи. Потом я отложил Шекспира на несколько месяцев, решив покамест удовольствоваться достигнутым, и в течение этого времени потреблял детективы и вестерны, читая и перечитывая те, что пришлись мне по вкусу. Тогда я и завел привычку покупать у Джаффера ящики с книгами всякий раз, когда мог себе это позволить. Вечерами, свободными от походов в кино, я ужинал холодной картошкой, редиской и соленьями и, если этому не мешали никакие домашние дела, надолго погружался в чтение. В моей одинокой и бедной событиями жизни это стало неожиданной отрадой.
Прошли три месяца, срок действия выездных виз, а мать с сестрами не вернулись. Вскоре после их благополучного прибытия на место я получил от матери письмо с номером ящика в почтовом отделении Дубая. Мать писала, что сестер приняли в школу и они, как и она сама, довольны своим новым домом и соседями. Отец здоров, шлет свое благословение и просит меня приехать, как только я сочту это возможным. «Ты удивишься, сколько здесь оказалось знакомых, так что ты будешь среди друзей и в безопасности». Письмо было написано моей младшей сестрой Халимой (чье имя, как когда-то сказал мне отец, означало спокойствие и терпение), потому что мать писать не умела. В конце она говорила, что любит меня и очень по мне скучает:
Моя жизнь текла все размереннее, Саида занимала в ней все больше места, и мысли о ней снова начали меня волновать. Когда она попадалась мне на глаза, то выглядела еще прекраснее, чем прежде, но я не мог и дальше просто смотреть на нее с тоской. Надо было собраться с духом и что-то предпринять. Я решил взять судьбу в свои руки. И тут мне улыбнулась удача: я увидел Саиду в очереди на почте, тоже встал туда и перекинулся с ней двумя-тремя небрежными словами. Надо тебе сказать, это далось мне нелегко. Потом я останавливался поболтать с ней при каждой встрече, если только рядом не было ее школьных подруг. Она спросила меня о моей сестре Суфии, которая до отъезда училась в той же школе, и я сказал, что они добрались до пункта назначения и устроились там благополучно, а больше я ничего не знаю. Потом я спросил Саиду про ее школьные дела, и она рассказала мне о недавнем происшествии, которое все обсуждали: как один человек пришел в школу и обвинил учителя-мужчину в том, что он изменяет своей жене, оказавшейся сестрой этого человека.
— Представляешь, как было неловко? Он явился прямо в класс, — сказала Саида и округлила рот, имитируя свое тогдашнее удивление. — Учитель просто стоял с ошалевшим видом, а этот бедняга кричал, мол, стыд да позор, а потом еще угрожать начал. Таким дураком себя выставил!
— Все знают, что за вашим учителем грешки водятся, — сказал я.
— Вот именно, его сестре надо было раньше думать, — заметила Саида, и я кивнул, хотя сам подумал, что нужные мысли в таких случаях всегда приходят с опозданием.
